Нил Шустерман – Рокси (страница 18)
— Да! Мои родители мастера своего дела. Им следовало бы запрашивать более высокую плату.
— Запросят, — уверяю я. — Когда
Он улыбается, идея ему явно нравится. Затем мы спускаемся еще ниже, в каюты. Главная каюта занимает всю ширину корпуса. Она почти готова: стены обшиты панелями красного дерева, посередине кровать кинг-сайз, хотя матрас еще запакован в пластик.
— Я бы не прочь провести здесь некоторое время, — говорю я.
Айзек смеется и берет забытый кошелек с изумительно красивого бокового столика.
— Я пришел только кошелек забрать. Не хватает еще и яхту украсть впридачу к ужину!
— Какая же это кража, если мы никуда не плывем? — поддразниваю я его из-за спины. Затем подхожу ближе и шепчу ему на ухо: — Это не яхта, это мечта! И разве не за этим ты в тот раз приходил сюда — помечтать, притворяясь, будто она твоя собственная?
Он слегка напрягается.
— У меня тогда перерыв был! И потом, если я позволяю себе немного помечтать, то это мое дело!
Я слегка отпускаю свой туго натянутый трос.
— Как бы там ни было, здесь мы одни. Давай помечтаем еще немножко.
— Поздновато для мечтаний. Уже почти ночь.
— Волшебный час, когда все может сбыться… — продолжаю нашептывать я.
И снова скольжу пальцем по его спине. Он поводит плечами и едва слышно стонет от удовольствия.
— Побудь со мной… — Я нежно дышу ему в затылок.
— Мне надо идти…
— Но разве тебе не хорошо сейчас, Айзек? Ты заслуживаешь того, чтобы чувствовать себя хорошо.
Наконец, он делает свой ход. Запускает пальцы в передний карман рюкзака и вынимает комочек фольги.
Время замыкается на себя, как лента Мёбиуса. Как змея, пожирающая собственный хвост. Я убаюкиваю Айзека, и он забывает, зачем пришел сюда. Я крепко держу его в своей хватке, которую ни за что не ослаблю, да он этого и не хочет. Я на много миль опережаю Аддисона в нашем соревновании, потому что Айзек уже созрел, остается только съесть его.
Снаружи, за отделанными медью иллюминаторами, волшебные сумерки перетекают в ночь. Сияют фонари лодочной гавани, их отражения пляшут на воде. Небо затянуто облаками, и звезды не видны, но фонари, словно солнца, могли бы управлять собственными планетными системами. И все же им не сравниться со мной, с моей неизбежной, непреодолимой гравитацией. Она — сама энтропия. Она, как черная дыра, превращает строгий порядок Айзека в изысканный хаос.
В воскресенье Айви обычно не засиживается допоздна за уроками. Она обычно не засиживается за уроками ни в какой день недели, но сейчас ее подхватило и понесло, она не может остановиться. Дурацкие лекарства! Какая досада, что они
Как раз в этот момент родители места себе не находят от беспокойства за Айзека. Уже полночь, а его нет дома, что на него очень непохоже. Он работал с ними на яхте, а потом пропал. Даже Айви начинает тревожиться.
Весь последний час родители играют друг для друга роль адвоката дьявола. Стакан наполовину пуст/стакан наполовину полон.
— Наверно, он у Рики и потерял счет времени.
— А почему он тогда не отвечает на звонки?
— Или, может, пошел с Шелби на поздний сеанс, вот и все.
— Так позвони ее родителям и спроси, дома ли она.
— Если бы что-то произошло, нам, наверное, уже сообщили бы, правда?
Бабушка сидит в своей комнате на первом этаже и хранит молчание, но ее дверь открыта, так что она все слышит. Ее беспокойство больше похоже на темное облако, чем на бурю с грозой.
Мама с папой уже собрались звонить 911, когда Айзек наконец является домой. Айви чувствует то же облегчение, что и родители, но она не летит к нему, как они. Айви остается за обеденным столом и притворяется, что читает, а на самом деле внимательно вслушивается в то, как предки бомбардируют брата обычными для растревоженных родителей банальностями: «Где ты ходишь?!», «Ты знаешь, который сейчас час?!» да «Ты хоть понимаешь, что мы тут чуть не сошли с ума?!»
Айви досадно, потому что те же вопросы, обращенные к ней, звучат скорее как обвинения, а не как выражение беспокойства. Она в этих случаях просто идет наверх в свою комнату, словно завернувшись в тефлоновую броню, с которой соскальзывают стрелы родительского гнева, и заваливается проспаться от всего, что выпила, приняла или выкурила. Но стрелы, которые предки мечут в Айзека, другие. Вместо острых наконечников у них присоски. Они приклеиваются к Айзеку намертво, заставляя того оправдываться.
— Извините, простите… — лепечет он. — Я очень, очень виноват…
Айви ясно, что он и правда раскаивается, но когда она бросает на него взгляд, ее ожидает зрелище, которое она видит нечасто: глаза у него тяжелые и усталые.
Теперь, раз уж сын пришел домой, а не валяется мертвый в какой-нибудь сточной канаве, родительское беспокойство уступает место праведному гневу. Отец наставляет на Айзека кривой указательный палец. Несколько лет назад он сломал его, так что теперь палец всегда указывает немного не в ту сторону.
— И как ты все это объяснишь, хотели бы мы знать?
— Так глупо получилось, — бормочет Айзек. — Я был на яхте.
Этого они не ожидали. Айви тоже.
— Все это время? — недоумевает мама.
— Я забыл там кошелек, — оправдывается Айзек. — Когда вернулся за ним, вас уже не было. А лодыжка опять разболелась. Ну я и прилег на пару минут… подождать… пока адвил[22] подействует. И уснул…
Родители молчат, переваривая услышанное. Айзек такой смирный, такой неконфликтный, что в электроцепи их гнева происходит короткое замыкание. Айви слышит, как закрывается бабушкина дверь. Внук дома, с ним ничего не случилось. Дальнейшая мелодрама бабушке неинтересна. Мудрая женщина.
— А почему ты не позвонил, когда проснулся? — допытывается мама.
— Телефон разрядился, — отвечает Айзек. — Да я уже и так шел домой.
Но отцовский гнев еще не совсем испарился.
— Значит, ты завалился спать на яхте, которая нам не принадлежит? Хочешь, чтобы с нами расторгли контракт?!
— Я очень виноват, — повторяет Айзек. — Должно быть, устал сильнее, чем думал.
Тут мама набрасывается на отца:
— Потому что ты перегрузил его работой!
— О, так это, значит, моя вина?
И в кратчайший, неосязаемый миг луч прожектора соскальзывает с Айзека. Родители затевает игру «это ты виноват». Невероятно, как это срабатывает каждый раз.
— Сколько бревен ты заставил его перетаскать?
— Он сам вызвался помочь!
— А ты и рад эксплуатировать ребенка!
Наконец Айви поднимается из-за стола, довольная, что в кои-то веки ей выпала роль третейского судьи.
— Послушайте, может, вы оба замолчите и оставите его в покое? Нет, серьезно, я творила вещи и похуже, причем нарочно. Делаете из мухи слона! Айзек не заслуживает всей этой драмы из-за такого пустяка.
Папа набирает в грудь воздуха, затем устремляет на Айзека строгий взгляд. Вернее, взгляд уже не такой строгий и, как папин палец, кажется, направлен немного не в ту сторону:
— Утром поговорим. — Что означает «Не будем больше это обсуждать». Таково последнее слово в любой родительской выволочке.
Айзек идет по лестнице наверх, а родители молча направляются в свою комнату, понимая, что взаимные упреки ничему не помогут. Дело закрыто. Для них, но не для Айви.
Айви заходит в комнату брата. Тот уже забрался под одеяло. Она закрывает за собой дверь и, сияя глазами, улыбается:
— Ах ты мелкий засранец! Небось прохлаждался на яхте с Шелби? — Айви присаживается на край кровати, улыбаясь от уха до уха. Она жаждет услышать исповедь.
Но брат игру не принимает:
— Не был я с Шелби. Сказать по правде, кажется, мы охладели друг к другу.
Айви так и подмывает пошутить «Как может охладиться что-то и без того еле теплое?», но она этого не делает.
— Если не с Шелби, тогда с кем?
— Ни с кем. Слушай, дай поспать!