Нил Шустерман – Рокси (страница 20)
А пока она может от души насладиться благами, которые я приношу.
Сегодня среда, и половина школьного дня отводится на самоподготовку. Большинство «друзей» Айви бьют баклуши. Айви же использует это время, чтобы продвинуться вперед, словно набирающий скорость гоночный автомобиль. Но мой палец устает держать секундную стрелку на месте. Айви учит испанский, и, кажется, я не выдержу еще одной страницы из ее дурацкого учебника.
—
—
— Хватит корпеть! Пусть знания улягутся. Тогда завтра сможешь сделать еще больше.
Она закрывает книгу, но глаза ее так и ищут, на чем бы сосредоточиться. Если я не обуздаю это желание, оно перейдет в нервозность, что не поможет ни ей, ни мне.
— А, знаю! Пойдем-ка в музей.
Кажется, я нажал на правильную кнопку. Айви вскакивает, и мы отправляемся.
Музей искусств когда-то был единственным местом, где Айви могла по-настоящему сосредоточиться. Но она всегда ограничивалась лишь несколькими залами. Самозащита от чрезмерной стимуляции. Так она создавала для себя безопасную гавань. Так контролировала свой дефектный механизм концентрации.
Но сегодня я освобождаю ее от всего этого. Сегодня она увидит все картины, которые есть в музее. Начиная с новой выставки Гойи.
Айви восторженно рассматривает полотна широко распахнутыми глазами.
Ее внимание особенно привлекает наводящая жуть гротескная картина, на которой изображен безумный великан, поедающий вялое безголовое тело. Глаза великана, полные безумия, выпучены. «Сатурн, пожирающий своего сына». Эта «Черная картина» Гойи живописует великого титана, персонажа греко-римской мифологии, пожирающего своих детей, чтобы никто из них не смог сбросить его с трона. Мифология — это чрево, которое вынашивает и веру, и ужас.
— Кошмар, — произносит Айви с тихим благоговением. — Но я не могу отвести глаз.
Она изучает картину, затем табличку под ней, толкующую о том, что, дескать, Гойя через образы мифологических существ хотел изобразить страдания, причиняемые войной.
Мы движемся через всю экспозицию и дальше, по остальным залам музея; и хотя мы неустанно переходим из галереи в галерею, мы не торопимся и не суетимся. Айви тратит ровно столько времени, сколько нужно, на картины, которые считает достойными особого внимания. И все же ни одна из них не будит в ней такого отклика, такого резонанса, как черный Гойя.
— Эти глаза не идут у меня из головы, — говорит Айви. — Наверно, эта картина будет являться мне в кошмарах. Титан, пожирающий беззащитных.
— А стоит ли его так сурово осуждать? — возражаю я. — Как-никак, к престолу ведет лишь один путь.
И вдруг что-то еще начинает резонировать. В сумке Айви. Жужжит, точно муха, стремящаяся вырваться на волю. Айви достает телефон — конечно, это Крэйг. Он как герпес — все время возвращается.
— Не позволяй ему испортить тебе день, — втолковываю я своей подопечной. — А он точно испортит. Ты же знаешь!
— Может, он хочет извиниться…
— Скорее, он хочет, чтобы
Телефон продолжает зудеть. Безымянные аристократы на стенах молча взирают на Айви глазами, застывшими где-то между осуждением и безразличием.
Наконец телефон замолкает. Со вздохом облегчения Айви бросает его обратно в сумку.
Так не может продолжаться. Это контрпродуктивно. Для нее. И для меня.
— Ты знаешь, что нужно сделать, — внушаю я ей.
Айви трясет головой:
— Не могу!
— Можешь и сделаешь. Он тебе больше не нужен! Да и никогда не был нужен. Порви с ним!
Она смотрит на окружающие нас картины, но теперь без всякого интереса.
— Видишь — он уже испортил тебе день, — настаиваю я. — Айви, он как Сатурн. Сжует тебя, выплюнет и думать позабудет. Не позволяй ему этого!
— Я подумаю, — говорит она, и это лучшее, чего я сейчас могу от нее добиться. Мы станем методично убирать из ее жизни токсичных людей, и начнем с Крэйга. Ради нас обоих. Потому что токсичные люди означают угрозу от представителей моей восходящей линии. Я не могу допустить подобной конкуренции. Никто из моих вышестоящих собратьев не украдет у меня Айви!
12 С
Во вторник в шесть часов вечера Айзек слышит грохот. Звук настоящего катаклизма, который ты ни за что бы не хотел услышать в собственном доме. Юноша бросается на первый этаж, откуда доносится бабушкин призыв на помощь. Собственно, до этого вопля он думал, что она что-то уронила, но страдание в ее голосе сообщает ему: дело гораздо хуже.
Бабушка лежит в кухне на полу, корчась от боли и держась за бедро. Обломки кухонного комбайна валяются между кухонным прилавком и столом. На полу рядом с бабушкой — наполовину растаявший кубик льда, на прилавке — стакан с лимонадом. Вот, значит, что произошло. Проклятый холодильник!
— Айзек! — зовет бабушка, увидев внука. Она дышит поверхностно, часто хватая воздух ртом. — Помоги мне встать.
Он пробует поднять ее, но в ту же секунду она издает дикий крик боли.
— Нет! Не надо! Вот черт! Проклятье!
Плохо дело. Как бы бабушке не оказаться в инвалидном кресле после такого падения. Айзек старается не думать об этом. Ему ясно, что он не сможет поднять ее на ноги, не причинив еще большего вреда. А больше помочь некому — родители на работе, Айви тоже еще не вернулась.
— Все будет хорошо, бабушка.
— Черт! Проклятье! Черт! — хрипит она, сердясь на себя саму. Сердясь на весь мир, на всю вселенную — за то, что позволили несчастью случиться. — Только этого мне и не хватало! Не теперь!
Как будто в другое время падение было бы в самый раз.
Айзек набирает 911, объясняет ситуацию и диктует адрес.
— «Скорая» уже в пути, — сообщает он бабушке, но все равно ощущение такое, будто ожидание тянется целую вечность.
И тут, почти теряя сознание от боли, бабушка сипит:
— Мое лекарство… Айзек. Мое болеутоляющее…
Ну конечно! Таблетки! Азейк спешит к аптечке, находит оранжевый флакон — он знает какой, знает,
Флакон пуст.
Черт! Конечно он пуст! Он же знал это. Он даже попытался обновить рецепт по телефону, но голос робота сообщил, что для этого надо прийти к врачу. Айзек расходовал таблетки с осторожностью, даже разламывал их напополам, но… Спустя две недели запас иссяк.
«Думай. Думай. Думай».
Он взлетает по лестнице в свою комнату и бросается прямиком к своему рюкзаку.
«Там должна остаться хотя бы одна. Должна!»
Он проверяет кармашек рюкзака, где хранил таблетки, но там ничего нет. Он смотрит под кроватью, не упало ли туда что-нибудь. Не упало.
Но у него есть еще один, последний вариант — его грязные джинсы. Он помнит, что, когда фольга разорвалась, сунул одну таблетку прямо в карман, но не помнит, чтобы вынимал ее оттуда. В корзине для грязного белья две пары джинсов, остальные уже постираны. Айзек находит джинсы, молясь всем силам небесным, и запускает пальцы в кармашек для разменной мелочи. И — о чудо! — из кармашка вторых джинсов он выуживает последнюю белую таблетку, обтерханную и облепленную ворсинками.
Отряхнув ворсинки, Айзек стремглав бросается в кухню, хватает с прилавка стакан с лимонадом, опускается на пол и вкладывает таблетку бабушке в рот. Она отпивает из стакана, с трудом глотает. Боль не прекращается сразу, зато паника отступает, потому что облегчение рядом, за ближайшим углом.
— Вот уж чего мне совсем не было нужно! — стонет бабушка, страдальчески кривясь. Поначалу Айзек думает, что она имеет в виду лекарство, но тут же соображает, что бабушка говорит обо всей паршивой ситуации.
— Знаю, ба, — отзывается Айзек, пытаясь утешить ее. — Это никому не нужно. Но ты выберешься, вот увидишь.
Именно здесь, сидя на полу рядом с бабушкой и держа ее за руку, Айзек вдруг понимает кое-что. Собственно, он знал это уже некоторое время, но в сознательную форму не облекал. Его лодыжка зажила. Полностью. Он отлично справляется с тренировками и даже немного играл в выходные без каких-либо неприятных последствий. Его сегодняшняя резвая беготня по лестнице вверх и вниз служит тому подтверждением в реальном времени. И все же пустой оранжевый флакон не идет у него из головы. Острое чувство вины за то, что он опорожнил его, мешается с отчаянием и неодолимой тягой. Его нога больше не требует лекарства, но организм Айзека жаждет его. И не позволит ему забыть об этом.
Красные огни приближающейся «скорой помощи» играют на лице юноши, в то время как в душе его гремит набат. Потому что жизнь, которую он так тщательно для себя спланировал, отклонилась от намеченного курса и двинулась в неизвестном направлении.
Бабушка Айзека, безусловно, сила, с которой приходится считаться. Я еду в карете «скорой помощи» вместе с Айзеком, бабушкой и парамедиком, который хочет подключить пострадавшую к капельнице, но бабушка не соглашается.
— Но это всего лишь физраствор, мэм!
— Вы доктор? — задает бабушка риторический вопрос.
— Я фельдшер, специально обученный всем приемам срочной помощи.
— Уж простите, но шесть месяцев в местном колледже — не то же самое, что четыре года в университете плюс ординатура и прочее.