Нил Сэмворт – Глазами надзирателя. Внутри самой суровой тюрьмы мира (страница 51)

Я был на больничном уже одиннадцать месяцев, когда принял решение наконец уволиться. Эми не хотела, чтобы я возвращался, и врач очень поддержал меня, согласившись, что ради моего здоровья и психического благополучия мне нужно поскорее валить оттуда. Люди говорят, что им нужно платить ипотеку, но знаете – когда что-то делает вас несчастным, завязывайте с этим. Живите в трейлере в Файли, если хотите. Сегодня в «Манчестере» все еще есть люди, которые уже были там, когда я пришел, и я уверен – условия стали еще хуже. И все же они останутся в этом месте, пока не умрут или не будут убиты им – в зависимости от того, что случится раньше. В конце концов я решил, что не хочу такой судьбы.

2 августа 2016 года я оставил Эми и Билли ждать на парковке и пришел на встречу с новым начальником на десять минут раньше – старые привычки трудно искоренить. Присутствовал и мой куратор, были отчеты от психолога и других врачей. Начальник посочувствовал мне, подтвердил, что будет лучше, если я уйду, и мы пожали друг другу руки. Эми и Билли не могли дождаться, чтобы выбраться из этого места, даже больше, чем я. Это был их первый и последний приезд в Стрэнджуэйс.

23. Не оглядывайся назад во гневе

Горжусь ли я тем, что был тюремным офицером? Я бы сказал, что это уже не так просто. Вы часто слышите это слово, «гордость», о нем так много говорят в наши дни, пишут в социальных сетях: «Действительно горжусь всеми сегодня, командная работа, поддержка #СтрэнджуэйсСемья…» или что-то в этом роде.

У меня была гордость за хорошую работу. Находились ли вы в Стрэнджуэйс двадцать лет или двадцать минут, ее атмосфера проникает в душу, и приходится по-настоящему сражаться за то, чтобы остаться самим собой. Мне хотелось бы думать, что у меня получилось. Я горжусь тем, как я себя вел.

Эпоха Берти Бассетта была фантастической: управление и командная работа были на высоте; все мы чувствовали себя частью чего-то большего. Я каждый день приходил, готовый к чему угодно, и знал, что он меня поддерживает. Я горжусь тем, что познакомился с замечательными людьми. К. К., Брэддерс и другие стали для меня друзьями на всю жизнь.

Но говорить о достоинстве бесполезно. Я знаю, как обстоят дела в тюрьме «Манчестер» сегодня, и все плохо, очень плохо: когда офицерам первой линии контроля некуда идти, это слово не имеет никакого значения. Люди приходят на работу в крыльях, которые находятся на грани бунта, напуганные, клокочущие от адреналина, и в итоге сами страдают. Они не хотят быть там, но чувствуют, что у них нет выбора. Это меня угнетает.

Я и сам не ангел. Никак не йоркширский мученик и уж точно не Конфуций. Я провел много времени на самом нижнем уровне иерархии и хорошо вижу проблемы. У нашей тюремной службы их предостаточно.

Реабилитация – это то, что у меня было после травмы плеча: посещение физиотерапевта, упражнения, отдых и все такое. Однако, когда речь заходит о преступном поведении, чаще всего это напрасная трата времени и денег. Дэвиду Каплану, которого вы помните из рассказа о похоронах, дали четыре или пять сроков за ограбления банков, и в общей сложности это лет 35. Он не усвоил урока. В Америке ему дали бы сначала десять лет, потом двадцать и, наконец, тридцать. Еще немного – и он старик. Вот как это должно быть. Наша система не работает – приговор должен соответствовать преступлению. Иначе страдают невинные.

Заключенные давно поняли, что, если пристрелить кого-то, дадут двадцать лет, а если зарезать ножом – пятнадцать. Жертва все еще мертва, так в чем же разница? У нас сидел один парень за убийство конкурента, они оба продавали наркотики. Налетел на него в машине, перевернул пацана, потащил по дороге и сделал из него фарш. Убийца пошел домой, напился и, когда приехала полиция, сказал, что был в бешенстве, потерял контроль. Он получил пятилетний срок и вышел через три года. Все чаще в наши дни людей обливают кислотой. Я думаю, что если кто-то платит кому-то другому за то, чтобы тот нанес человеку физический и моральный урон на всю жизнь – ему нужно давать огромный срок. Это просто жесть. Взгляните правде в глаза: они настоящие преступники.

Мой дедушка, однако, всегда говорил: «Не приходи ко мне с проблемами, Сэм, – приходи с решением». Я попробую, да?

Самое главное – это образование, и я сейчас говорю не о заключенных, а о наших детях. Когда я учился в школе, мы знали правила дорожного движения наизусть.

– Сначала найди безопасное место, чтобы пересечь… – Я все еще могу повторить эту фразу.

Надо воздействовать на людей с детства. Когда подростки вступают в преступную жизнь, уже все потеряно. Некоторые становятся закоренелыми преступниками, и цикл повторяется.

Образование в тюрьме, как только ребята попадают туда, должно быть практичным, иначе оно бесполезно. Многие курсы в тюрьмах преподают те, кто придерживается идеалистических либеральных взглядов. Они просто неподъемны для большинства заключенных, которым наплевать на политику, основанную на этническом, религиозном, языковом разнообразии. Например, в тюрьме есть продвинутый курс логики, который наш уборщик из медицинского отделения должен был пройти в рамках своего «плана заключения». Вскоре нам позвонили и попросили забрать его из класса. Он сказал им, что уже проходил этот курс раньше, и ему ответили, что прекрасно, можно проходить его на каждом сроке. Учитель спросил, чему, по его мнению, он научился. Прежде всего, сказал парень, курс сделал его более продвинутым и искусным преступником.

По моему опыту – в подобных учреждениях очень мало уроков чтения и письма, хотя я слышал, что новая тюрьма Темсайд в Лондоне отличается в этом отношении. Именно такое руководство и требуется. Ведь прежде всего мы хотим, чтобы преступники получили работу и стали полезными обществу. Ну а если они не умеют писать, то не смогут составить резюме, и работу будет труднее получить, правда?

Когда люди выходят из тюрьмы, они нуждаются в деятельности, у которой есть смысл и цель, так что именно эта проблема требует решения. Когда я уходил из «Манчестера», там была швейная мастерская, где шили тюремную одежду. Некоторые люди трудились там, наслаждались временем вне камеры и зарабатывали немного деньжат. Но ведь это не совсем то, что нужно, ведь так? Никто из них, выйдя из тюрьмы, не станет заниматься шитьем. Раньше у нас имелись мастерские с квалифицированными каменщиками и штукатурами, которые показывали, как выполнять разнообразные строительные работы. Это было полезно, и на эти занятия всегда ходило много народу. Один офицер, с которым я работал, как-то захотел сделать к своему дому пристройку. Он был в отпуске, когда строители начали ее возводить, а когда вернулся, увидел, к его изумлению, что двое парней, укладывавших кирпичи, были бывшими заключенными из Стрэнджуэйс. Штукатуры зарабатывают хорошие деньги – ребята вышли из тюрьмы с полезной профессией. Это то, что нужно большинству заключенных.

Я оглядываюсь на молодых преступников, которые привели меня в инженерное дело, когда я окончил школу. Тогда такая работа была в моде. Подобное широкое современное образование – это именно то, что нужно. Каждый парень с моего курса получил работу в конце двух лет обучения.

Если кто-то хочет освободиться на шесть месяцев раньше, он должен был поступить на работу. Частный сектор, похоже, лучше с этим справляется.

В Форест-Бэнке у нас был автомобильный цех, где ребята восстанавливали генераторы переменного тока, а также цех стеклопакетов. Вот в такой работе есть смысл. Бизнесмены обращались в тюрьму и заключали договоры на производство. Еще там были сборочные линии – заключенные собирали мебель, а в какой-то момент даже шезлонги и жалюзи. Заключенные получали приличное жалованье и полезные навыки, и все это помогало тюрьме существовать. Преступники нуждаются в сосредоточенности и чувстве поддержки общества, и в том, чтобы одновременно получать благодарность за свои усилия. Это дает им надежду. Очень немногие будут тратить деньги на что-то антиобщественное – я не выдумываю. По крайней мере, так власти дают им возможность стать порядочными гражданами, а не просто выбрасывают их обратно в джунгли, пока они снова не окажутся в тюрьме.

Теперь поговорим об условно-досрочном освобождении. Допустим, человек получил двухлетний срок. Фактическое время отбывания наказания будет меньше, и после освобождения он будет контролироваться. К примеру, если вы грабитель банка, то раз в неделю приходите в назначенное время, чтобы рассказать своему надзирателю, что вы делали. На самом деле это не полноценное наблюдение, правда?

Когда заключенные выходят из тюрьмы на испытательный срок, их часто селят в общежитии. Но эта система иногда может работать просто сумасшедшим образом! На соседней со мной улице живет парень, которого отправили в общежитие в Бери, а потом сообщили, что в его комнате сломана розетка. Его обвинили в том, что он это сделал, отправили обратно в тюрьму, и ему пришлось досиживать свой срок. Но даже если бы он это сделал – стоит ли сломанная розетка двух лет? Такой срок может учитель получить за вхождение в доверие к ребенку с целью склонения его к совершению развратных действий и вовлечению в занятия проституцией. Часто у людей, которых отправляют в эти общежития, на самом деле есть семья, готовая принять их – супруги, бабушки, дедушки, тетушки, – что, на мой взгляд, является куда лучшим шансом исправиться. Следите за ними, если это необходимо.