Нил Гейман – Зеленый рыцарь. Легенды Зачарованного Леса (страница 33)

– Иногда никто не может ничего сделать, – ответила я, жалея, что в комнате нет мамы. Она всегда знала, что сказать в таких ситуациях.

Холли уставилась куда-то сквозь меня.

– Она хотела уйти, – прошептала она. – Я слышала, как они с папой разговаривали, когда думали, что рядом никого нет. Папа сказал, что может дать ей зеленую силу. Но она ответила, что хочет покоя и что он должен ее отпустить, – Холли подняла на меня мокрые от слез глаза. – Как она могла нас бросить?

– Все умирают. Тут ничего не поделаешь.

Я вспомнила об одной из маминых пациенток, Пегги. Я видела ее дважды, и она была одним из самых чудесных и добрых людей, которых я встречала. Всегда спокойная и ничуть не испуганная.

Почему?

Когда я пришла к ней во второй раз, она взяла меня за руку. Ее пальцы напоминали тонкие палочки из гибкого пластика. В глазах искрился свет, а на губах играла умиротворенная улыбка.

В тот день, когда мама сказала, что Пегги умерла, мне показалось, что я встретила ее на улице. Правда, у нее была копна черных волос, а не тот короткий ежик, с которым я ее обычно видела. Она обернулась и помахала мне – а потом сквозь нее начал просвечивать дом, и она растаяла. Не знаю, почему я решила, что это она. Может, потому, что о ней думала. Мама сказала, что ушла она спокойно.

Холли покачала головой.

– Папа мог. Она ему не разрешила.

– Холли… – начала я, протягивая руку.

Холли резко встряхнула кудрями, улыбнулась своей ослепительной улыбкой и открыла защелки на коробке. Я опустила руку на покрывало.

Внутри ящика оказалось несколько отделений, забитых тюбиками с краской. Холли вытащила из-под крышки стопку картонок, оклеенных холстом, и протянула мне одну.

На ней было изображено дерево или, может, человек – нечто зеленое, живое, покрытое листьями и ветками; нечто причудливое и могущественное. Еще у него были глаза, которые смотрели на меня в упор. Я не могла отвести взгляд.

– Нравится? – спросила Холли, пока я играла с картиной в гляделки.

Я неопределенно качнула головой.

Холли вздохнула и положила картину на кровать.

– Это самая лучшая.

– Что? – я часто заморгала, стараясь очнуться.

– Тебе не нравится.

– Не нравится?! Она потрясающая! Ты сама рисовала? Просто класс!

– Правда? – улыбнулась Холли. – Если хочешь, бери!

– Холли… – запнулась я.

Я понятия не имела, чем все это обернется. Нельзя брать у нее подарков.

Ее улыбка увяла.

– Конечно, хочу, – быстро сказала я. – Я просто подумала – картина уж больно хороша, чтобы дарить кому-то постороннему.

– Но ты не посторонний. Ты будешь нашей сестрой!

Я прикусила губу.

– Откуда ты знаешь? А что, если наши родители не поладят? Или мы сами? Что, если мы возненавидим друг друга?

– Но я же тебя не ненавижу. А ты меня?

– Нет. Что ты, конечно нет! Я тебя даже не знаю.

– Разве ты не чувствуешь сразу, что человек тебе не нравится?

– Нет…

У меня на то, чтобы возненавидеть людей, уходило время. Сначала они должны были сделать что-нибудь омерзительное, гадкое и подлое. И обычно – уже после того, как я начинала к ним привязываться и считать друзьями.

Холли взяла меня за руку. Ее ладонь была прохладной и немного липкой. Вот так хватать людей ни с того, ни с сего – что за манеры? Я хотела отдернуть руку, но помедлила. Может, нас в детстве воспитывали по-разному.

Она принялась чертить пальчиком какие-то знаки у меня на ладони. Кожу тут же начало покалывать, а во рту появился вкус медовой дыни, что было по меньшей мере странно. Холли взглянула на меня.

– Все будет хорошо, – сказала она с невероятной для восьмилетки уверенностью.

Тэм постучался в открытую дверь.

– Эй! Вы тут не проголодались?

Я облизнула губы. Во рту по-прежнему чувствовался вкус дыни. Живот громко заурчал, решив высказаться вместо меня.

Тэм рассмеялся.

– Спускайтесь на кухню! Папа готовит обед.

Этот парень еще и готовил? Очередной культурный шок. Иногда я думала, что отец так быстро женился после развода с мамой только потому, что не мог сварить себе сосиску и в одиночку просто умер бы с голоду.

Впрочем, нет, забудьте. Все было наоборот. Он бросил маму, потому что воспылал любовью к Джинни. Иногда я его почти ненавидела.

Холли пулей метнулась в мою комнату, чтобы отнести картину. Затем мы вместе направились на кухню.

Снизу доносился мамин смех и голос Вернона. Что-то шипело и шкворчало, источая неописуемые ароматы.

Я остановилась в гостиной. Все опять неслось слишком быстро. На меня, сдавив горло, накатила тоска по дому. Все, что было мне знакомо, осталось так далеко – в каком-то смысле даже мама.

– О чем задумалась, Фиа? – вдруг спросил Тэм.

Фиа? Друзья в школе называли меня Фиа, но мама – никогда. И откуда, спрашивается, этот Тэм узнал мое прозвище?

– А у тебя какое полное имя?

– Тамариск.

Тамариск?! Ладно, неважно. Пока он настроен отвечать на вопросы, почему бы не попробовать что-нибудь позаковыристей?

– Почему твоему отцу нравится моя мама?

– У тебя чудесная мама. Как она может кому-то не понравиться?

– Я не о том.

Я сделала пару глубоких вдохов. Стоило ли задавать вопросы, которые я боялась задать себе самой? Но я знала, что сойду с ума, если не спрошу.

– Нравиться – это одно, но никто больше не предлагал ей выйти замуж. Только взгляни на ваш дом! О чем еще мечтать? Вы живете в Калифорнии. Миллионы женщин бросят все, стоит твоему отцу посмотреть в их сторону. Почему он выбрал именно маму? Как он вообще ее нашел?

Тэм пожал плечами.

– В Интернете неважно, где ты живешь, – только на каком языке печатаешь. Люди находят друг друга. Если тебе вправду интересно, лучше спроси отца.

Холли взяла меня за руку. Ее ладонь по-прежнему была холодной и липкой, и я снова почувствовала покалывание.

– Пойдем, Фиа!

Она потащила меня на кухню, и все мои вопросы тут же испарились. Я чувствовала, что готова последовать за Холли куда угодно.

– Не знаю, понравится ли тебе, Фиона, – сказал Вернон, когда мы появились в дверном проеме. Он что-то помешивал в большой черной сковородке, а мама стояла за ним с тарелками в руках.

– Это овощное рагу. Если не понравится – у нас есть арахисовое масло, варенье и хлеб. Что скажешь?

– Пахнет здорово.