Нил Гейман – Зеленый рыцарь. Легенды Зачарованного Леса (страница 32)

Мы переместились в крыло со спальнями, и Тэм занес в одну из них мой чемодан – эта, по всей видимости, предназначалась мне. Да, похоже, мама успела выложить про меня всю подноготную. Комната была отделана в синих и светло-коричневых тонах с вкраплениями золота. На комодах стояли индийские статуэтки: шести- и восьмирукие боги, замершие в причудливом танце. На туалетном столике восседал позолоченный Будда.

Синий – мой любимый цвет. И я изучаю религии Востока.

– Нравится? – спросила Холли.

– Да-а… – выдавила я, всеми силами стараясь возненавидеть эту комнату. Все происходило слишком быстро.

– Моя комната напротив, – Холли указала на резную деревянную дверь. – А Тэма – за углом. Ванная вот здесь.

Мы дружно отправились инспектировать ванную. Она была потрясающая: просторная, с мягкими коврами, душем и ванной – на выбор. Для меня уже завели личную вешалку, на которой аккуратно висел комплект синих полотенец – для лица, тела и рук. Ну не буржуйство ли? У Тэма полотенца оказались серые, у Холли – красные.

Следующим пунктом программы была хозяйская спальня. Сюда Вернон поставил мамин чемодан. А гостевых спален в этом доме разве нет?

Я всеми силами старалась не смотреть на кровать. Она была необъятной. Мы бы спокойно уместились на ней впятером, не опасаясь получить локтем в нос. У меня опять запылали уши. К счастью, экскурсия продолжилась.

Мы обследовали библиотеку, рабочий кабинет с компьютером, откуда Вернон, наверное, и переписывался с мамой, еще пару гостевых комнат и вторую ванную. У этого дома вообще есть конец? А карту мне выдадут? В Айдахо такие хоромы никому и не снились.

Мы вернулись в гостиную. Ну и где все развлечения? Плейстейшен? Телевизор? Слышали эти люди про кабельное телевидение? Премиум-каналы? Вообще хоть про какие-нибудь каналы?

– А это твое новое пианино, Фиона, – прервал мои раздумья Вернон.

Оно стояло за углом в отдельной нише: сверкающий, лакированный «Стори и Кларк» бледно-чайного цвета.

Мама предупреждала, что если они с Верноном решат жить вместе, мое старое пианино с нами не поедет. Оно было страшное и весило килограмм четыреста. К тому же этого квадратного монстра постоянно приходилось настраивать. Оно досталось нам вместе с домом, куда родители въехали еще до моего рождения, и вынести его оттуда не удалось никому. Похоже, стены строили прямо вокруг него. Играть на нем тоже было некому, пока родителям не пришло в голову отдать свою шестилетнюю малютку на уроки сольфеджио.

Сперва я ненавидела и сольфеджио, и пианино. Но через пару лет наших непростых отношений что-то изменилось. Пианино стало разговаривать со мной. Оно придавало мне сил и словно подмигивало клавишами: мы такого можем натворить вместе! Тогда я начала подбирать ноты к песням, которые слышала по радио. Музыка захватывала меня, резонируя где-то внутри. Стоило мне услышать мелодию, и она становилась моей.

Из всех вещей и людей, которые мне пришлось бы оставить в Айдахо, больше всего я переживала за пианино.

И то, что Вернон купил мне другое – еще совсем меня не зная, – значило очень много.

С другой стороны, психологическая практика, по-видимому, приносила ему немалые деньги: раз он купил этот сказочный дом едва ли не на самом дорогом участке земли в мире. Так что одним пианино больше, одним меньше…

Даже если это был подкуп, то весьма галантный.

Я села за пианино и вопросительно взглянула на Вернона. Он кивнул. Я подняла крышку и посмотрела на клавиши. Пианино было не новое. Клавиши пожелтели, но не выглядели облупленными и измочаленными, как в музыкальной школе. Я осторожно опустила руки с интервалом в две октавы. Гладкая слоновая кость и теплое эбеновое дерево. Я сыграла второе упражнение Ганона для фортепиано – не бог весть какой шедевр, но пока его играешь, приходится пройтись чуть ли не по всем клавишам: так слышна почти каждая нота.

Чистый глубокий звук лился легко и свободно, проникая внутрь меня и вибрируя в каждой жилке. Я закончила упражнение, и пальцы сами решили, что играть дальше. Они выбрали вальс Шопена. Я себе уже не принадлежала – мной овладела мелодия.

Через некоторое время я очнулась и подняла глаза. Тут до меня дошла пара вещей. Во-первых, меня вполне можно купить. А во-вторых, я готова переехать сюда хоть завтра – лишь бы пианино стояло на месте, потому что, пока я на нем играла, все остальное переставало существовать. Что бы тут ни случилось – меня спасет музыка.

Вот только готовы ли к такому мои будущие домочадцы? Не все любят Вагнера по утрам.

Я огляделась. На пухлом диване рядом с гигантским филодендроном сидели Тэм и Холли и таращились на меня, разинув рты.

Мама с Верноном сидели на кушетке, держась за руки.

Я вдруг подумала, что отец не просил меня ничего сыграть с тех пор, как уехал к Джинни. Он даже на концерты перестал приходить. У меня концерт – у него командировка. Джинни, правда, бывала.

– Простите, увлеклась, – пробормотала я.

Вернон помотал головой:

– За что извиняться? Ты чудесно играла. Пианино твое – играй что угодно и когда угодно.

Ко мне подскочил Тэм.

– А меня научишь? Папа купил его пару дней назад, и я пробовал понажимать клавиши… Но вышла полная ерунда. У тебя получается в сто раз лучше! Покажешь?

– И мне! – радостно воскликнула Холли.

– На это нужно время, – уклончиво ответила я. – Будет ли оно у нас?

Я захлопнула крышку и встала. Кажется, я влюбилась в пианино окончательно и бесповоротно – и это меня пугало.

– Где тут у вас кухня?

Мы проследовали по еще одному коридору.

Кухня тоже была огромной – архитектор дома явно страдал гигантоманией. В углу стояло исполинское стальное чудовище, исполнявшее роль холодильника, а по стенам были развешаны сияющие медные кастрюли. Широченный разделочный стол, плита с шестью конфорками и две печи – микроволновка и обычная. Многообещающе. Я сразу направилась к самому стратегически важному объекту – холодильнику.

– Фиона! – шикнула мама.

Я захлопнула дверцу, успев убедиться, что ни пива, ни газировки там нет – не было даже молока.

– Все в порядке, – мягко сказал Вернон. – Чувствуйте себя как дома. Тэм, покажи Фионе, чем у нас можно перекусить.

Вот тут-то меня и постиг настоящий ужас жизни с Денизами. Их понятие «перекуса» явно отличалось от всего цивилизованного мира. Морковь? Сельдерей? Яблоки? Апельсины? Обезжиренный попкорн из микроволновки?..

Как предусмотрительно с моей стороны было припрятать пару сникерсов и пачку арахисовых конфет.

– Кстати о «перекусить», – сказал Вернон. – Располагайтесь, и поедем в магазин. Купите все, что вам понравится. Я понимаю, что наши пристрастия в еде могут не совпадать.

Еще одно препятствие нашему совместному будущему исчезло. Этот парень нравился мне все больше.

Холли проводила меня до моей комнаты. Я распаковала чемодан, переоделась в синюю футболку и решила разнюхать, что тут к чему. В ящиках стола и комода было пусто – пока там не поселились мои вещи. В шкафу болтались только вешалки. В окнах зеленел лес. Под деревьями стояла ванночка, в которой плескались птицы. Ни лужайки, ни пруда из моих окон видно не было. Да, этот дом определенно не имел границ.

Я вышла из комнаты и постучалась к Холли. Она тут же открыла. Ее спальня была красно-коричневой. На стенах висели яркие картины, нарисованные на коре, а на полках восседали каменные статуэтки из далеких стран. Ее окна тоже выходили на лес.

Так-так. Никаких следов Барби и в помине. Я почувствовала себя неловко. Мои куклы переехали на чердак всего пару лет назад, и я по-прежнему по ним тосковала. А у Холли даже медвежонка не было.

– И как вы тут развлекаетесь? – спросила я свою потенциальную сестру, усаживаясь к ней на кровать.

– Гуляем. Тут есть тропинки и куча классных мест – можно доехать на машине. Еще читаем. На пляж ездим. В Монтерее есть огромный аквариум – можем сходить, если хочешь. Летом папа водит семьи в походы по лесу, ну и мы с ним тоже. Еще я рисую.

Она вытащила из ящика стола серебристую коробку – типа портфеля, только больше:

– Ты любишь рисовать?

– Честно говоря, рисую я отстойно.

Холли широко распахнула глаза цвета травы.

– Что ты, Фиона! Все могут рисовать. У тебя, наверное, просто был плохой учитель.

Ну вот, приехали. Только снисхождения от восьмилетки мне и не хватало. Сменим тему.

– А что случилось с твоей мамой?

Холли прикусила губу и сосредоточенно защелкала застежками на коробке. Затем она бросила на меня быстрый взгляд.

– Она умерла два года назад.

Я выждала пару секунд.

– А от чего она умерла?

Холли глубоко вздохнула:

– От рака.

– Мне очень жаль.

По маминой работе я знала, что люди умирают по-разному: одни уходили легко и быстро, других ждал долгий мучительный конец. Какую смерть встретила мама Холли, я не знала, а спрашивать было неудобно.

Девочка крепко сжала серебряные застежки.

– Папа ничего не сделал, – прошептала она.