Нил Гейман – За темными лесами. Старые сказки на новый лад (страница 93)
Теперь я знаю, зачем нить привела меня сюда.
– Прекрати визжать, безмозглая девчонка! – орал он на меня днем. С лезвия топора в его руке на пол капала кровь. – Это всего-то навсего какой-то клятый волк. Он уж глотку тебе собрался перегрызть, а ты стоишь да ртом мух ловишь, как жаба какая! Заткнись, успокойся и помогай!
Даже слушать меня не стал. Даже не задержался послушать о бабушке или о том, что стряслось – вернее, что я обо всем этом думаю. Просто грохнул дверью и в ярости и страхе выломился наружу. А я никак не могла подыскать нужных слов, потому-то он и продолжал орать, веля заткнуть хлебало и помогать, а когда я не послушалась – просто не смогла, – оттолкнул меня в сторону. Сильно. Под ногу подвернулось что-то скользкое – может, кровь, да наверняка кровь. Помню, как падала, хватая руками воздух, а больше не помню ничего.
До тех пор, пока он не начал трясти меня и хлопать по щекам. Волчица к тому времени исчезла, на половицах после поспешной уборки остались багровые пятна.
– Мамке ничего не говори, – велел он. – Сама знаешь, она в этих клятых волках души не чает. Шкуру с меня спустит в два счета.
– Но бабушка…
– А твоя бабушка еще не воротилась. Бог знает, куда ее могло унести.
– Волчица…
– Думаешь, мамка захочет слушать твои бредни? Эта волчица бабушку и не тронула – я ж сам взрезал ей брюхо. Скажешь одно: волчица кралась за тобой, но тут я подоспел и спугнул ее. Слыхала?
Его лицо отвратительно сморщилось от злобы, а может, немножко и от страха, и потому я просто кивнула и позволила ему помочь мне подняться. Голова закружилась. Потрогав затылок, я нащупала шишку и запекшуюся кровь. Под ногтями кровь тут же осыпалась сухими черными крошками.
А его руки были чистые. Совсем недавно отмытые.
Луна отражается в поверхности пруда так чисто и отчетливо, словно навстречу ей из воды поднимается ее сестрица. Снимаю плащ, аккуратно сворачиваю и кладу на траву. Белая ночная рубашка разорвана, подол в грязи, и я уже слышу, как мама вздыхает и просит принести ей корзинку для рукоделия. Снимаю и рубашку, и шапочку, кладу их поверх плаща. Все тело покрывается гусиной кожей. Растираю плечи, стучу зубами.
Алая нить мягко тянет вперед.
Вода, холодная, будто талый снег, плещется под ногами, доходит до щиколоток, до коленок, до бедер. Вскоре нога натыкается на что-то тяжелое, мягкое, и я тянусь к нему, вздрагивая от холодных брызг. Нащупываю густую, мокрую шкуру, вцепляюсь в нее покрепче, тяну… Тело даже не шелохнется. Приседаю, как следует упираюсь ногами в дно, тяну сильнее, кряхтя сквозь сжатые зубы, тащу тело к берегу. Дело выходит долгим, пальцы постоянно срываются, выдирая из шкуры клочья меха, так что я не раз и не два падаю на задницу. Всякий раз ругаюсь чуть громче прежнего, снова хватаю тело и продолжаю тянуть.
Наконец-то волчица лежит на мели, кверху брюхом, неуклюже задрав к небу серые лапы, и я вижу: живот ее до отказа набит камнями. Снова ругаюсь, думая, что Луна – она могла бы и подсказать, предупредить. Но теперь Луна – вернее, ее водяная сестрица – разбита на множество серебристых осколков…
Ничего не попишешь, приходится встать на колени, перевернуть волчицу набок и выкатывать из ее брюха камни, один за другим. Чаще всего обросшие мхом камни скользки, выкатываются легко. Но парочка упрямо цепляется за ребра. С трудом высвобождаю их, вздрагивая от треска костей. Освобожденное от лишнего груза тело тоже тащить не так-то легко, но теперь я быстро выволакиваю волчицу из воды на траву.
– Тяжелая ж ты, сука, – говорю я мертвой волчице.
Усталая, укладываюсь рядом с ней и смотрю на луну.
Даже не припомню, как закрыла глаза, однако ж закрыла, и теперь просыпаюсь от прикосновения горячего языка к щеке. Вскрикиваю, откатываюсь в сторону, поднимаюсь на колени и вижу прямо перед собой мохнатую морду все того же желтоглазого зверя, повстречавшегося мне днем в лесу.
Зубы стучат от холода, кожа в пупырышках, как у ощипанной курицы…
Волк склоняет голову набок. Будь у него губы, наверняка улыбнулся бы.
– Ч-ч-что тебе от меня нужно? – спрашиваю его, кое-как встав на ноги.
Рядом лежит без движения волчица, вытащенная из пруда. Ее выпотрошенное брюхо темнеет под лучами луны, и я сглатываю, чтобы сдержать тошноту, подступившую к горлу при виде этой картины.
Другой волк – тот, с шибко уж умным взглядом – тычется носом в мою ладонь, мягко, будто кошка, перетаскивающая с места на место котят, берет меня зубами за запястье и тянет за собой. Клыки впиваются в кожу, но не прокусывают ее. Волк снова тянет меня за руку, а после отпускает, рысцой пробегает с десяток шагов в сторону домика бабушки, останавливается и оглядывается на меня, склонив голову набок. Его глаза блестят в лунном свете. Подхватываю шапочку, плащ и рубашку, лежащие у кромки воды, накидываю плащ. Мягкая шерсть приятно греет дрожащие от холода плечи. Надеваю шапочку, скомканную ночную рубашку прижимаю к груди и бегу следом за волком.
К тому времени, как я добираюсь до крыльца, шибко умные лапы волка успевают справиться с задвижкой, и он проскальзывает внутрь.
За спиной раздается взрыв лая, хриплого, точно кашель старого грешника. Оборачиваюсь и вижу семь, а то и восемь огромных серых волков. Принюхиваясь, они теснятся возле мертвой волчицы у мельничного пруда. Один тычется в мертвое тело носом, лижет морду той, кто больше никогда не лизнет его в ответ. Другой садится рядом и задирает голову, выставив напоказ луне серебристое горло. Его вой полон боли и безнадежности. Он пробирает до костей. До самых жил. Трепещет в сердце.
Утирая глаза, торопливо вхожу в бабушкин дом и запираю дверь от ночи и от всех ее волков.
Кроме одного.
Изо всех сил стараясь не обращать на него внимания, иду к камину, чтоб развести огонь. Я все еще мерзну после ночного купания. Трясущимися руками строю шалашик из растопки. Покосившись на волка, вижу, что он обнюхивает пятна на полу. Волк поскуливает, рычит, скребет когтями дерево половиц. Огонь занимается, я беру мехи и раздуваю пламя, пока оно не вырастает так, что больше в помощи не нуждается. Дрова потрескивают, шипят, плюются смолой. Сажусь у камина, плотнее кутаюсь в плащ, поглубже надвигаю на лоб шапочку. Новый вой за окном рвет ночь надвое. Если сидеть тихо-тихо, затаив дух, можно почувствовать отголоски волчьего пения сердцем.
Тем временем шибко умный волк находит корзинку, что я оставила днем на буфетной полке. Кусь, кусь, кусь – и ломоть вяленой свинины исчезает в его пасти. Теперь он смотрит на меня. Янтарные глаза сверкают огнем. Уж не собрался ли он набить брюхо мясом маленькой девочки? Вдруг просто дожидается, чтоб я сперва малость согрелась?
– Давай уж, делай, что задумал, – говорю я ему. – Только поскорей.
Но волк только закрывает глаза, опускает морду, а потом… а потом…
Те, кто поумней моего, может, и нашли бы подходящие слова, чтоб описать, как все случилось, вот только они-то этого не видели.
Изгиб и треск мохнатой спины; тонкие лапы вытягиваются, толстеют… а подушечки лап становятся шире, превращаются в ладони и ступни – на каждой по пять пальцев с аккуратными (если только не глядеть на черные каемки застрявшей под ним земли) ногтями.
Длинная морда как-то укорачивается, втягивается внутрь, вся голова целиком вспухает, трескается и срастается обратно. С виду сказать, это, должно быть, жуть как больно, но волк – он не издает ни звука, даже когда его мех тает, будто изморозь под лучами зимнего солнца, и превращается в гладкую кожу.
Мысленно снова вижу перед собой бабушку.
«Не пугайся, девочка моя, – сказала она днем. – Смотри, и сама все поймешь».
Я помню, как ее халат складками осел на пол. Помню, как я завизжала от страха и неожиданности.
Щеки горят от стыда.
Может, на этот-то раз стоило бы отвернуться, но единственная голая женщина, которую я видела прежде – это мать. Ее тело было мягким, в ямочках, живот весь в морщинах после того, как на свет с первым воплем появился младший братишка, а эта женщина, сидящая передо мной на корточках, совсем другой породы существо. Ее ноги волосаты, стройны и мускулисты, все ребра наружу, вздымаются с каждым вдохом. Дышит она тяжело, лопатки торчат, как сложенные крылья, а между ними вдоль хребта тянется, исчезая в ложбинке на заднице, полоска жестких темных волос. От нее пахнет землей, и потом, и еще чем-то этаким мускусным, волчьим – от этого запаха аж в горле першит, и я не могу сдержать кашля.
Женщина поднимает взгляд. Откидывает со лба спутанные пряди длинных темных волос, растягивает губы то ли в улыбке, то ли в оскале. Похоже, ей это непривычно.
– Не бойся, – говорит она.
Голос хриплый, грубый, как треск рвущейся холстины. Похоже, и это ей непривычно.
– А чего мне бояться? – набравшись храбрости, отвечаю я. – Клыков-то этих твоих у тебя больше нет.
Женщина моргает, запрокидывает голову и хохочет. Громкий, больше похожий на вой, ее смех вгоняет в дрожь, заставляет съежиться. Но вдруг внутри вскипает жгучее желание… ну, вот, к примеру, как будто увидишь изысканную придворную даму в жемчугах да шелках и думаешь, как бы сама гляделась в этаком наряде. Или, скажем, смотришь, как старший из сыновей мельника на рынке ворочает мешки с мукой, и гадаешь, каково оно – взять да слизнуть эту белую пыльцу с его щеки.