Нил Гейман – За темными лесами. Старые сказки на новый лад (страница 95)

Если бы мы покинули домик бабушки позже…

Если бы не мое отчаянное желание вернуться домой, к мамке, которая, небось, с ума от волнений сходит…

Если бы мы еще были там, объедаясь вареньем и подыскивая тетушке сорочку да кертл[79], которые подошли бы ей лучше старых мешков из-под муки, когда входная дверь с грохотом распахнется и он ворвется внутрь…

Закусываю губу, не желая даже думать, что было бы дальше.

– Это он? – спрашивает тетушка, дождавшись, когда он отойдет подальше. – Муженек твоей матери?

Молча киваю. Она негромко рычит и поднимает меня на ноги. Теперь мы идем быстрее, и даже не останавливаемся передохнуть до самого дома. Мать на дворе, одной рукой прижимает к бедру младшего братца, другой сыплет курам остатки завтрака. При виде нас она меняется в лице, будто разом удивлена, зла и обрадована, и никак не может понять, какое из этих чувств сильнее.

Наконец она роняет ведерко для объедков и идет к нам через двор.

– Возьми его, – говорит она, сунув братца мне в руки. – Ступай в дом, да гляди у меня, не подслушивай.

Раскрываю рот, чтобы все объяснить или хоть попросить прощения, но мать только рявкает на меня, веля убираться живее, и потому я спешу в дом, прижимая к себе зашедшегося ревом братца. Тот отчаянно брыкается, рвется из рук. Кажется, такой я мамку еще в жизни не видала – от ярости ее аж затрясло.

Плюхаю братца в люльку, оглядываюсь вокруг в поисках куска кожи, который он любит мусолить во рту, но, видимо, кожа осталась в кармане мамкина фартука. Ладно, неважно, даже я могу сказать, что сейчас его беспокоят не режущиеся зубки.

– Ч-ш-ш, – говорю я, отыскивая в люльке, под одеяльцем, тряпичную куклу и покачивая игрушкой перед его глазами. – Ч-ш-ш. Не реви. Она не на тебя разоралась, она на меня злится.

Кладу куклу ему на грудь, шмыгаю к окну и украдкой выглядываю наружу. Обе еще там, на дворе. Мамка стоит спиной к дому, лица ее не разглядеть, тетушка слегка горбится, ее пальцы порхают в воздухе, точно быстро, напористо говоря что-то на своем собственном языке. Никто больше не орет, кроме младшего братца – похоже, нынче кукла ему не мила, и потому из-за окна не слыхать ни слова. Но я смотрю и вижу, как тетка тянется к матери, а мама стряхивает с плеч ее руки, точно руки назойливой попрошайки, как они тычут друг в друга пальцами, качают головами, и вот, наконец, мамка шагает вперед и падает на грудь тетушки. Обнявшись, обе оседают на землю, будто их ноги враз лишились костей.

Вдруг тетушка поднимает взгляд над вздрагивающим плечом матери и смотрит мне прямо в глаза. Я тут же чувствую себя, точно воровка, застигнутая с каким-то краденым сокровищем, на которое у меня нет никакого права.

Отшатываюсь от окна и возвращаюсь к младшему братцу. Покачиваю перед ним куклой, корчу глупые рожи, издаю губами непристойные звуки. Он заливается смехом, тянет ко мне пухлые ручки, и я позволяю ему ухватить меня за палец. Позволяю даже немного пососать его.

– А ты не так уж скверен, – говорю я, щекоча его пузико свободной рукой, – для вонючего мелкого гоблина.

Так мы сидим, пока не распахивается входная дверь. В дом входят мамка с тетушкой. Глаза их опухли от слез.

– Вскипяти-ка воды, Красная Шапочка, – говорит тетушка. – Крепкий разговор требует крепкого чая.

Сдобрив чай четырьмя ложками густого, тягучего меда, тетушка начинает мешать питье против часовой стрелки.

– Наш род был волками с незапамятных времен. Мы были волками всегда и всегда держали это в секрете, пока не придет нужный час. Этот секрет – самый важный секрет во всей твоей жизни. Храни его, как зеницу ока.

Застегиваю рот на воображаемую пуговицу:

– Ни одной живой душе. Честное слово.

– Это тебе не игрушки! – рычит в ответ тетушка. – Клянись собственной жизнью и жизнью родной матери – тем самым, чего может стоить тебе болтливость.

От неожиданности на глаза наворачиваются слезы. Мамка тянется через стол, накрывает ладонью руку сестры.

– Не стращай девчонку, Рэйчел. Ей и без того досталось.

Мать смотрит на меня с такой нежностью, что хочется свернуться клубочком у нее на коленях, и чтобы она погладила меня по головке, как делала, когда я была помладше.

– Но ты должна понять, – продолжает она, – об этом нельзя говорить ни с кем, кроме других волков. Ни с кем. Даже с теми, кого считаешь лучшими друзьями на всем белом свете, а то и чем-то большим. Никому ни словечка. Понятно?

– Так отчего же она рассказала об этом нам? – Голос звучит слишком громко, но иначе нельзя – дрогнет, сорвется. – Мы же не волки, чтобы хранить ее секреты.

Тетушка фыркает и со звоном опускает чашку на блюдце.

– А ты говорила, будто эта девчонка ясна умом!

– Ясна, как лунный свет, – ворчит мамка.

Смерив тетушку сердитым взглядом, она берет меня за руку. Ее пальцы грубы, в мелких мозолях от шитья. Мне очень хочется, чтоб время остановилось, и то, что вот-вот случится, не случилось бы никогда. Но времени плевать на мои жалкие мольбы, и мамка – она продолжает:

– Я тоже из волков, – говорит она. – Как и моя сестра, как и моя мать, хотя и не носила волчьей шкуры давным-давно – с тех пор, когда тебя еще и на свете не было. И ты, девочка моя, тоже из волчьего племени. Теперь ты выросла, созрела для перемен, настало тебе время выбирать, каким волком стать. Жить ли в волчьей шкуре, или в человечьей коже, или то так, то этак, на манер твоей бабушки. Одно скажу: быть волком вовсе не зазорно, однако и нелегко.

Тетушка тянется к моему подбородку, поднимает мне голову, так, что деваться некуда – остается только смотреть ей прямо в глаза.

– Покопайся в себе. Вспомни, что чувствовала с тех пор, как начались краски. Вспомни, как все это время зудела кожа, вспомни, как челюсти ныли, будто больше всего на свете им хочется рвать и кусать. Вспомни, что чувствовала прошлой ночью, глядя на брюхо полной Луны в небесах, слыша, как твои братья поют ей хвалу, и поймешь: мы с твоей матерью говорим чистую правду.

С этим она отпускает меня, и я плюхаюсь на стул, крепко сцепив пальцы на коленях.

– Но как же я стану волком? Ведь волки меня ни разу в жизни не кусали!

Смех тетушки горше старого эля:

– Мужицкие суеверия!

– Ты – волк, потому что родилась волком, – вздыхает мамка. – Послушай, Рэйчел, мы все делаем не так.

– А ты что думала? Откуда нам знать, как это делается? Хранительницей всех преданий была мать. Это ее дело, не наше.

– Однако ее с нами больше нет! – говорит мамка, пристукнув кулаком по столу.

Братец в люльке снова начинает голосить.

– Храни нас Богиня, – бормочет мамка, поднимаясь утихомирить его.

Она возвращается с ним к столу, расстегивает лиф, пихает сосок в его разинутый рот, и он принимается сосать, да так, будто у нее в любой миг может иссякнуть молоко.

– А Джейкоб? – спрашиваю я. – Он тоже волк?

– Нет, – отвечает мамка. – Этот проказник – простой мальчишка с головы до пят. Вырастет, состарится, но так и не узнает о волках ничего, кроме того, что от них лучше держаться подальше.

– Совсем как отец? – негромко, с угрозой в голосе говорит тетушка.

– Брось эти разговоры! – рычит в ответ мать. – Не время!

Голос ее звучит утомленно, натянуто, однако в нем слышна сталь. Сижу тише мыши, кулаки стиснуты так, что ногти впились глубоко в ладони, а они яростно смотрят друг на дружку через стол. Теперь-то я вижу: вот он, волк, свернувшийся клубком в мамкиной груди, все эти годы дремавший за пухлыми щеками да милой улыбкой. Пока что он спит, и будить его мне вовсе неохота.

– Ну ладно, – в конце концов говорит тетушка. – Начнем сызнова. С самого начала.

Она объясняет все снова – о нашей семье, о волках и о волчьих секретах. Мать то и дело вставляет словечко, добавляя к ее объяснениям что-то свое, или объясняя то же самое по-другому, если видит мое недоумение, но больше просто сидит да нянчит братца, предоставив тетке излагать все по-своему. Я слушаю. Оказывается, большинство волков, выучившись менять облик, бегают в волчьем обличье почти всю жизнь, заводят семьи с лесными волками, никогда не знавшими человеческой кожи, и дикие братья относятся к ним, как к своим, никогда не охотятся на них, не гонят прочь, не гнушаются ими, не дерутся с ними из-за того, что они иной природы. Оказывается, если волчица в волчьем обличье понесет, ее щенки на всю жизнь останутся дикими волками, кто бы ни был их отцом, а если найдет себе мужа в облике женщины, его дети будут такими же, как он сам, как мой братец, которому никогда в жизни не ощутить зова волчьей крови в жилах.

А еще – если волчица изменит облик, будучи в тягости, то не родить ей ни щенков, ни младенца.

Только два волка в человечьей коже могут зачать дитя луны, и только если мать-волчица проведет все месяцы тягости в облике женщины, родится на свет новый волк, способный познать обе жизни в той полной (иль малой) мере, в какой только пожелает.

– Волки, подобные нам, – сказала тетушка, – встречаются очень редко.

Я повернулась к маме:

– Значит, мой папка – он тоже был волком? Как ты?

Мамка всегда говорила, что он был охотником. Она сказала, что в первую же зиму после моего рождения он попал в метель, простудился и умер. Теперь же она кивает.

– Да, он был волком и не мог выдержать на двух ногах от луны до луны. Потому-то он и ушел в леса, на волю.

Сердце в груди сжимается от резкой боли.