Нил Гейман – За темными лесами. Старые сказки на новый лад (страница 79)

– Проси, – говорит один из них, – и получишь все, чего ни пожелаешь.

Я понимаю: это же Джик. Это он говорит со мной, вот только голос совсем не тот, что прежде. Но на вид – просто не отличить. Все трое – вылитый Джик.

Вспоминаю, как Бабушка Погода говорила, что Джику не стоит доверять. Но ведь Джик сказал, что ей можно верить. И ему – тоже. Глядя на троицу Джиков перед собой, не знаю, что и думать. Начинает болеть голова. Хочется только одного – поскорее проснуться.

– Тебе нужно всего лишь сказать, чего ты хочешь, – говорит один из Джиков, – и мы дадим тебе это. Меж нами не должно быть вражды. Эта женщина утонула. Она мертва. Ты пришла слишком поздно и больше ничем не сможешь помочь ей. Но можешь сделать кое-что для самой себя. Только позволь нам исполнить твое самое заветное желание.

«Мое самое заветное желание?» – думаю я.

Снова напоминаю себе, что все это – сон, но невольно начинаю размышлять, о чем попросила бы, если бы вправду могла получить все, что угодно, все, чего ни захочу.

Смотрю на утопленницу под водой и думаю об отце. Он никогда не любил разговоров о матери. А однажды сказал: «Считай, что это был просто сон».

«А может, так оно и было, – думаю я, глядя в воду, вглядываясь в черты лица утопленницы, так похожего на мое. – Может, она вправду была в этом мире Луной, а наш навестила, чтобы омолодиться, но, когда пришло время возвращаться, ей не хотелось уходить – уж слишком она полюбила меня и отца. Но выбора у нее не было. И, вновь оказавшись здесь, она ослабла от тоски вместо того, чтобы, как полагается, стать сильнее. Потому-то болотной нечисти и удалось одолеть ее».

От этих мыслей меня разбирает смех. Все, что нафантазировано здесь, по пояс в вонючей сонной воде – это же классический сценарий брошенного ребенка. Они всегда думают, что тут какая-то путаница, что однажды их настоящие родители явятся за ними и заберут их с собой, в дальние дали, где повсюду царит волшебство, любовь и согласие.

Когда-то я всерьез винила в уходе матери себя – такое тоже бывает с детьми в подобной ситуации. Когда случается что-то плохое, автоматически чувствуешь вину за собой, будто все это из-за тебя. Но с тех пор я выросла. Выросла и поняла, как с этим быть. Поняла, что я – человек хороший, что в уходе матери не было моей вины, и что отец – тоже человек хороший и тоже ни в чем не виноват.

Да, мне до сих пор интересно, что побудило мать бросить нас, но с возрастом пришло понимание: причина, какой бы она ни была, заключалась не в нас, а в ней самой. И теперь я понимала: все вокруг – только сон, и если утопленница похожа на меня, то только благодаря причудам моего собственного воображения. Мне просто хотелось, чтобы она оказалась моей матерью. И чтобы в том, что она оставила нас с отцом, не было и ее вины. Хотелось найти и спасти ее, и чтобы мы – все трое – снова были вместе.

Вот только этому не бывать. Мечты и явь – вещи несовместные.

Однако как же это соблазнительно! Как соблазнительно взять да разыграть все по-своему! Да, страхи вовсе не намерены выполнять обещанного, они попросту хотят сбить меня с толку, обманом заставить заговорить, и тогда я тоже окажусь в их власти. Но сон-то мой! И я могу заставить их сдержать обещание. Для этого нужно всего лишь сказать, чего я хочу.

Но тут я понимаю: а ведь, в конце концов, все это – реальность. Нет, не в том смысле, что здесь мне могут причинить реальный вред. Дело в другом: если я, пусть даже во сне, сделаю вот такой своекорыстный выбор, жить с этим придется всю жизнь, даже после того, как проснусь. Неважно, сплю я или не сплю: выбор-то сделан!

Болотная нечисть сулит исполнить мое самое заветное желание, если я просто оставлю Луну в омуте, на погибель. Но если я так и сделаю, вина в ее гибели ляжет на меня. Может, все это и не взаправду, но разницы нет никакой. В любом случае выйдет, что я способна бросить человека на смерть ради собственной выгоды.

Посасываю камешек, катаю его во рту от щеки к щеке. Лезу под блузку, достаю прутик орешника, спрятанный на груди. Поднимаю руку, откидываю с глаз волосы, смотрю на обманные копии моего Джика Ворона и улыбаюсь им.

«Это мой сон, – думаю я. – Как захочу, так и будет».

Нет, я не знаю, что из этого выйдет. Мне просто до смерти надоело, что каждый встречный решает, каким будет мой сон, за меня. Поворачиваюсь к камню, упираюсь в него ладонями (ореховый прутик зажат меж пальцев правой руки) и толкаю. Над толпой болотной нечисти и страхов раздается оглушительный крик: камень подается, начинает крениться вниз. Оглядываюсь на утопленницу и вижу, как та открывает глаза, вижу ее улыбку, но вдруг вокруг становится так светло, что я слепну.

Когда в глазах проясняется, у омута нет никого. Никого, кроме меня. В небе висит огромная, грузная полная Луна, в болотах светло, почти как днем. Вся болотная нечисть, все чудища, все страхи разбежались, кто куда. На мертвой раките все еще уйма ворон, но, стоит мне только поднять на них взгляд, они взмывают вверх. Оглушительно хлопая темными крыльями, воронья стая кружит в вышине, галдит, каркает и, наконец, уносится прочь. Камень лежит на боку – наполовину в воде, наполовину на суше.

А я все еще сплю.

Стою по пояс в вонючей воде с ореховым прутиком в руке и камешком во рту, гляжу в небо, на громадную полную Луну, пока ее свет не начинает звенеть, петь в каждой жилке. На миг мне кажется, будто я вновь там, в конюшне, с Джиком: я вся горю, но этот огонь другого сорта, он выжигает пятна тьмы, угнездившиеся во мне за годы жизни, как и в любом другом. На миг я становлюсь чистым светом – невинным новорожденным пламенем костра на Иванову ночь в облике женщины…

…и просыпаюсь. Я снова дома.

Лежа в кровати, смотрю в окно, но в небе нашего мира Луны не видно. На улицах тихо, город окутан покоем, в руке прутик орешника, за щекой камешек, а глубоко внутри – жаркий, чистый огонь.

Сажусь, выплевываю камешек в ладонь, поднимаюсь на ноги, иду к окну. Это уже не волшебный сон, вокруг реальный мир. Я знаю: здесь Луна получает свой свет от солнца. Знаю: она здесь, в темном небе, только сегодня, в ночь новолуния, не видна, потому что закрыта от солнца землей.

А может, просто ушла в какой-то иной мир, чтобы наполнить фонарь и вновь начать еженощные прогулки по небу.

Чувствую: сегодня я узнала нечто новое, но никак не пойму, что. Разобраться бы, какой во всем этом смысл…

– Ну, как же можно, Софи? – воскликнула Джилли. – Бог мой, ведь все так очевидно! Она действительно была твоей матерью, и ты действительно спасла ее. А что касается Джика, он – та самая птица, которую ты спасла в первом сне. Джик Ворон – неужели не догадываешься? Один из злодеев. Только твое доброе дело покорило его сердце, вот он и принял твою сторону. Все ясно, как день!

Софи медленно покачала головой.

– Пожалуй, хотелось бы мне в это поверить, – сказала она. – Вот только наши желания не всегда совпадают с реальностью.

– Но что же с Джиком? Ведь он будет ждать тебя. И как же Бабушка Погода? Оба они знали, что ты – дочь Луны, с самого начала. Все это что-то да значит.

Софи вздохнула и погладила спящего на коленях кота, на миг представив, что под пальцами – мягкие темные кудри ворона, который мог быть человеком, из страны, существующей только в ее сновидениях.

– Наверное, это значит, – сказала она, – что мне нужен новый бойфренд.

Джилли действительно душка, и я люблю ее всем сердцем, но в некоторых отношениях она так наивна! А может, ей просто нравится играть роль этакой инженю. Но, как бы там ни было, она всегда готова без оглядки верить всему, кто бы что ни рассказывал, главное – чтобы о волшебстве.

Что ж, я тоже верю в волшебство, но в другое. В то, что превращает гусеницу в бабочку. В естественные чудеса и красоту окружающего мира. А вот в реальность какого-нибудь царства сновидений поверить не могу. И в то, что во мне действительно течет кровь фей, так как я – дочь самой Луны, тоже. Как бы Джилли на этом ни настаивала.

Хотя, должна признать, было бы очень приятно.

Спать в эту ночь не ложусь. Брожу по квартире, пью кофе, чтоб не сморило сном. Боюсь засыпать. Боюсь, что вновь увижу сон, и этот сон окажется реальностью.

А может, что не окажется.

Когда начинает светать, принимаю душ. Долго стою под холодными струйками, потому что опять вспоминала о Джике. Выходит, из сна в реальный мир перекочевывают не только последствия неверного выбора, но и разгулявшееся либидо. Что ж, логично…

Одеваюсь в старье, которого не носила уже несколько лет – просто затем, чтобы дождаться более приличного времени. Белая блуза, линялые джинсы, хайтопы. Все это венчает когда-то принадлежавшая отцу домашняя куртка из бордового бархата с черными шелковыми лацканами. Плоская черная шляпка с чуть загнутыми кверху полями довершает картину.

Смотрюсь в зеркало. Такое чувство, будто собралась пробоваться на роль ассистентки фокусника, но ничего. Плевать.

Дождавшись более-менее пристойного часа, иду к дому Кристи Риделла. Стучусь в его дверь в девять. Он открывает – заспанный, расхристанный, небритый, и я понимаю, что следовало бы дать ему поспать еще пару часиков, но теперь уж делать нечего.

Без обиняков выкладываю, с чем пришла. Объясняю, что слышала от Джилли, будто он – специалист во всем, что касается осознанных сновидений, а мне нужно разобраться, могут ли какие-то их детали – приснившиеся места или встреченные во сне люди – быть реальными?