Нил Гейман – За темными лесами. Старые сказки на новый лад (страница 110)

Бродяги закрыли глаза. Мэри зажмурилась. А когда Седрик велел открыть их…

…все оказались на вершине купола. Здесь было жутко холодно. На туфли Мэри налип снег. От неожиданности она едва не упала. Пронизывающий ветер закружил их всех, будто флюгеры. Седрик захохотал, окутавшись клубами морозного пара. Бродяги захихикали, точно детишки.

– Топайте! – закричал Седрик, перекрывая завывания ветра. – Топайте, что есть сил! Освободим несчастную птицу!

Только теперь – когда Седрик запрыгал по стеклу, когда его темный силуэт замелькал в стылом воздухе на фоне небоскребов, а Лейк-Шор-драйв засиял поперек его шеи, словно блестящее ожерелье, – только теперь Мэри поняла, как много в нем волшебства фей и эльфов, и как мало волшебства в ней самой.

Но тут к Мэри подскочил Сачмо, схватил ее за руку, и все мысли разом вылетели из головы. Вдвоем они пустились в пляс, начав с медленного вальса – для разминки. Вскоре Сачмо взял саксофон и, придерживая Мэри за талию одной рукой, заиграл на нем – заиграл просто безупречно, окутывая их обоих облаком звуков, не рассеивавшихся, не уносившихся прочь, мерно покачивавшихся в такт движениям его бедер. Мэри запрыгала, заскакала от радости. Холодный ветер бил ей в лицо, и от этого по всему телу бежали мурашки.

Бродяги толкались, пихались, скользили, тряслись в ритме буги вокруг. Одни стояли на головах, другие топ-топ-топтались на месте. Стекло задрожало. Вскоре дрожь обрела самостоятельность и больше не зависела от топота – Мэри заметила, почувствовала это, на миг прервав танец. Дальний край купола начал проседать. Бродяги поспешили убраться поближе к центру, но Седрик так и остался там, где купол дал слабину, и прыгал выше всех – выше и выше, и его вскинутые вверх руки словно бы обнимали луну. Однако лягушонок скакал еще выше. В какой-то миг Мэри не смогла даже разглядеть его на фоне звезд в верхней точке прыжка – лишь два янтарных глаза замерцали в небе, будто далекие планеты.

Вскоре Седрик подошел к Мэри и взял ее за руку. Сачмо, с головой ушедшего в музыку, отнесло прочь, и Седрик с Мэри заскакали от края к краю купола сквозь снегопад. От его рук веяло жаром, покалывавшим кожу, как искры электричества, и Мэри стиснула их в ладонях изо всех сил.

Через несколько минут купол загудел, зарокотал под ногами. Посреди танца стекло затрещало под каблуком. Мэри взвизгнула от страха, но Седрик крикнул:

– Не бойся! Танцуй! Не останавливайся!

И Мэри доверилась ему – жару его ладоней, огню в его глазах. Волшебному огню…

Трещины углублялись, грохот нарастал, но они все равно танцевали – неистово, ни о чем не заботясь, ведь это было так весело!

Момента начала падения Мэри даже не заметила. Сперва она весила 112 фунтов, потом сделалась невесомой, но так и не отпустила рук Седрика. Осколки стекла рухнули вниз, освобождая стеклянные, но почти как настоящие перья правого орлиного крыла, глаз, клюв, когти… Мэри летела вниз – быстрее, быстрее, и хохотала на лету, хохотала до изнеможения, насколько хватало легких. В груди поднималось, вскипало что-то теплое и яркое, и она лениво раздумывала, была ли когда-нибудь в жизни так счастлива, как сейчас, падая на пол первого этажа библиотеки в объятиях Седрика. Мрамор пола медленно, крадучись, приближался. Рядом – руки и ноги, еще больше рук и ног над головой… Неподалеку мелькнула рука Сачмо, сжимавшая саксофон. Казалось, ничто вокруг – ни падающее стекло, ни взлетающий в небо орел – не издает ни звука. Не слышно было даже собственного дыхания.

В тот самый миг, когда головокружение грозило сделаться невыносимым, Седрик выпустил руку Мэри и щелкнул пальцами. Внезапно плоская и невесомая, будто опавший лист, она закружилась в воздухе. Ветер играл ею, выдумывал для нее новые движения, ерошил пальцами ее волосы, но защищал от града осколков, бушевавшего на верхних этажах.

И вдруг – что-то твердое под лопатками. Пол. Чары развеялись, и все ее 112 фунтов почувствовали себя обманутыми. Она стала так тяжела, так тяжела после того, как была такой легкой! Ей тут же страстно захотелось почувствовать это вновь и улететь прочь. Безмолвия как не бывало: стекло с оглушительным грохотом рухнуло вниз, осыпав мраморный пол, книжные полки и кресла мириадами звонких осколков.

Вскоре к Мэри подошли Сачмо и Седрик. Оба ухмылялись от уха до уха, как дурачки. Но Мэри едва взглянула на них. Она смотрела на других бродяг – легких, как хлопья снега, как бабочки. Никакой тяжести… Никаких ощущений… Почему вся жизнь не может быть вот таким простым, бездумным падением?

Орел парил в вышине, кружил на фоне глубокого неба. Какая же это радость, какая радость, что им удалось освободить его! Как он, должно быть, легок…

Наконец Мэри поднялась на ноги – вся в синяках, со звоном в голове. С первого же взгляда сделалось ясно: библиотека никогда больше не будет прежней. Стекло запуталось в волосах. Стекло завалило лифты. Стекло запорошило клавиатуры компьютеров, испортив все файлы. Стекло свисало со стеллажей, как запоздалые рождественские украшения. Зал озарился лампами аварийного освещения, и Мэри с грустью поняла, что больше не видит тишины и не слышит ее оттенков. Неподалеку сидел лягушонок Седрика, но от знакомой зеленой тишины не осталось и следа. Портреты на стене окутались мраком. Лица и ничего более. Хлещущая из труб вода на глазах превращалась в лед. Лампочки пожарной сигнализации, охранной сигнализации и сигнализации, оповещавшей о виновных в систематической порче книг, мигали вовсю, и это значило, что в одиночестве их компании оставаться недолго.

Мэри направилась к выходу, где столпились бродяги. Лягушонок тоже прыгнул вперед и приземлился прямо на башмаки Седрика.

Освободившись, Седрик взял Мэри за руку и отвел ее в сторону – туда, где их разговор не могли бы услышать бродяги.

– Мэри, здесь больше нет волшебства, – сказал он. – Нам нужно идти.

– Да, нам нужно идти.

Улыбнувшись, Мэри крепко стиснула его руку, но он мягко высвободил ладонь из ее пальцев.

– Нет, вы остаетесь. Со мной идут только бродяги да мой лягушонок. Простите.

– Но… Я думала…

– Вы ошиблись. Извините.

– Я люблю тебя, – сказала она. – Мне было так хорошо с тобой там, на крыше. Я хочу пойти с вами.

Седрик вздохнул.

– Миледи, меня любят все. Это часть моего волшебства, очень полезная, когда приходится навещать этот мир. Взять вас с собой я не могу.

– Но почему? – капризно спросила она. – Бродяг же берешь.

– Их я могу взять с собой, потому что там, куда мы пойдем, их никто не осудит. Кроме этого, они могут мне пригодиться. Вы же оказались в этой библиотеке только из-за ненависти к самой себе.

– Но теперь-то я изменилась.

– Да, это правда. Сачмо рассказал, как вы орали на портреты. А лягушонок говорит, что вы чуть-чуть не одолели его в драке. А всего минуту назад вы сказали, что любите меня, нисколько не заботясь о том, что я могу воспользоваться этим вам во зло. – На мгновение его лицо покрылось морщинами, глаза глубоко утонули в глазницах. – Не плачьте. Мне пора уводить остальных. Не вздумайте последовать за нами. Это погубит вас.

Мэри кивнула, но взглянуть ему в глаза так и не смогла.

– Полиция с минуты на минуту будет здесь. Даже мое волшебство не сможет укрыть нас от стольких любопытных глаз.

– Ступайте, – сказала она.

– Вы спасли орла, Мэри.

Мэри попыталась выжать из себя улыбку.

– Да. Наверное, так и есть.

Вслед за Седриком она подошла к выходу. Здесь Сачмо поцеловал ей руку – и вложил в нее свой саксофон. Пока Мэри изумленно таращилась на него, не зная, что на это сказать, он нацарапал на карточке: «Сбереги саксофон. Мне он больше не нужен. Не грусти, Мэри!».

Мэри кивнула, сжала его руку и замерла, провожая взглядом бродяг, идущих за Седриком наружу.

Посреди улицы их окружил, обнял город. Но что это был за город! На мгновение шкура реальности раздвинулась, обнажив блестящие пагоды, сияющие серебром улицы, толпы людей в ярких одеждах, и над всем этим в воздухе носились странные существа, не последним из которых был орел, порхавший средь пагод с грацией жаворонка.

Видение исчезло. Мэри осталась одна. Одна среди холодного камня библиотечных стен. Сквозь разбитый купол внутрь проникал лунный свет. Ветер дул прямо в лицо. Перезвон осколков тонул в вое приближающихся сирен. Густой снег заметал пол. Медленно подойдя к столу, Мэри вынула из ящика сумочку и «Иерусалимский покер».

Сон… Все это казалось сном. Однако в воздухе еще поблескивали искорки цвета корицы, а в волосах застыла лягушачья слюна.

У выхода она остановилась, выключила аварийное освещение и оглянулась на прощание. Там, едва различимые в сумраке, виднелись призраки – фигурки из палочек, тени мужей. Они танцевали друг с другом, кружились в медленном вальсе, рассеиваясь от одного касания лунных лучей. При виде этой картины она едва не расхохоталась.

О саксофоне в руке Мэри вспомнила только на улице. Опустив взгляд, она пригляделась к нему. Гладкое наощупь полое дерево было теплым – теплее ее ладони. Подчиняясь внезапному капризу, она поднесла саксофон к губам, расставила пальцы по клапанам, дунула, и…

Звук? Отголосок отголоска, тишина, словно бы помнящая и прошлое, и настоящее… Еще одна тишина. Еще одна тишина, напоминавшая о флейтах Пана, о тайнах и иллюзиях. Конечно, не та изящная мелодия, что щекотала лишь самый краешек чувств, но как чиста!