Нил Гейман – Проклятие или дар (страница 39)
Он-то не рассматривал мои голые руки и ноги как все остальные – даже голодные и оборванные женщины.
Кали взяла тонкий и гибкий хлыст и поставила меня к каменному столпу воздаяния, испещренному именами Ободранного Бога. Она не была жестока, но я горько рыдала, остро чувствуя ее разочарование и боясь, что меня отошлют обратно в дымящуюся каменную чашу города, где снова придется защищаться от всех и от всего.
В ту ночь, лежа на своей циновке в низкой спальне, пристроенной к кухне, где все уже спали, я услышала, как рядом вроде бы скребется мышь, с трудом заставила себя встать, и побрела к двери, будто мне приспичило помочиться. Дорожка к отхожему месту ради соблюдения приличий была густо обсажена кустами, и Хаза встретил меня на повороте. Он прятался в густой тени. Он сперва обнял меня, а потом сунул мне в руку неловко перевязанный сверток.
– Так и думал, что ты сообразишь, – негромко произнес он. Его бритая голова поблескивала в лунном свете, пробивавшемся сквозь густую восковую листву. – Как отец?
– Я ушла на следующую ночь после тебя. – Сверток был еще теплым; от него пахло жареным мясом и мясистым крахмальным корнем, который я помогала готовить в тот вечер, корчась от боли. – Возможно он счастлив с
Рассказывать подробности мне не пришлось, брат не проявил интереса к тому, что я сказала.
– Тебя взяли на кухню?
– Да, Кали подобрала меня. – Мне хотелось рассказать ему о Цветочном стиле, о том, насколько он отличается от монашеской прямоты, o том, как ноют мои жилы. Но вдалеке послышался шелест, и мы нырнули в кусты – бесшумно, как подобает лесным жителям, которыми мы были совсем недавно. Один из старших монахов в шафрановом одеянии прошествовал мимо с фонарем в руке, широко зевая и почесывая низ живота.
Как только он скрылся в уборной, мы вынырнули из кустов. Я взяла Хазу за руку.
– У тебя все в порядке?
Его лицо оставалось в тени, но я различила знакомую морщинку между бровей. Пальцы брата были холодными и мокрыми.
– Нас хорошо кормят.
– Лучше, чем дома.
– Теперь наш дом здесь. – Он осторожно высвободил свою руку из моей. Его коса был отрезана. Теперь у него нет другой семьи, кроме монахов. – Гхани, мы не должны себя выдать.
Можно подумать, я глупая. Но я не стала обижаться. Мы снова вместе, и последнее слово остается за мужчиной.
Возвращаясь в спальню, я остановилась возле знакомого куста с длинными листьями, который вылез из-под храмовой ограды. Сорвала несколько листьев, размяла их, вложив в широкий лист другого растения, и уронила их на тонкую циновку рядом с блаженно посапывавшей девицей, наябедничавшей на меня… Наутро все тело у нее покрылось сыпью от липкого сока.
Тем летом дождей не было, и все вокруг покрылось ковром пыли. Приехал губернатор провинции с огромной свитой, чтобы принести жертву в сверкающей каменной пирамиде. Дым от благовоний поднимался целыми облаками. Кимвалы звенели и бряцали днем и ночью, так что само солнце не могло уснуть. Эхо великолепного пира докатилось и до задыхавшихся нищих, которых становилось все больше у фонтана в грязном дворе. Глаза Старого Вриля горели лихорадочным блеском, кожа шелушилась. Он сидел под лианой, затенявшей угол двора, и наблюдал. Медный наконечник его посоха превратился в кружево, зеленая плесень пожирала металл. Взглядом он следил за мной, когда, ненавидя этот котел, наполненный гноем, мольбами и тихими безнадежными стонами, я выносила ему объедки.
Я не могла делать это часто – после Праздника Лягушки Кали вновь осмотрела наши руки, и тем, у кого на ладонях обнаружились особые знаки, пришлось учиться сбраживать, сушить, молоть и варить круглые ребристые плоды, посвященные Ободранному Богу.
Тут нужна ловкость, точность движений, даже если руки в мозолях, и помимо обычной для кухарки ладони – чашечкой – нужны длинные пальцы и другие едва уловимые особенности. Теперь-то я сразу могу сказать, чьи ладони подойдут для этого дела, но тогда я была ребенком и знала только, что Кали увидела во мне то, что ей было нужно.
Она одна заметила во мне хоть что-то.
В тяжелейшие дни засухи поползли слухи.
Сначала это мелькало лишь во взглядах старших монахов, однако в великую сушь подозрения распространяются подобно огню. После Праздника Лягушки и приезда губернатора в храме вновь бросили жребий, и многих мальчиков обрили на ступенях храма и ввели в каменную ограду.
Во время Праздника кувшинов Настоятель уронил посох – взметнулся плюмаж из перьев священной птицы – и когда он нагнулся, чтобы подобрать священный предмет, его пальцы коснулись пустого место. Оперенный посох пришлось подобрать одному из старших монахов, и слух об этом распространился среди паломников и знати.
Я взбивала пряный и горький священный напиток под неустанным присмотром Кали, а на кухне витали шепотки. Простая девушка не имеет права пробовать этот напиток, однако мой нос почувствовал, что напиток созрел, пена изменилась. Кали постучала по моей голове костяным скребком, требуя быть внимательнее – нужно взбивать без остановки, иначе напиток не будет таким, каким ему следует быть.
Настоятель уронил посох. Настоятель не смог поднять его.
Странно, думала я, продолжая работу. Верховный жрец Ободранного Бога не может быть слепым. Он должен быть безупречным, как сам Бог. Но вскоре я перестал думать об этом, ибо кухонной пташке не следует интересоваться такими делами.
Во всяком случае, так я думала. Особенно после того, как лицо Кали стало напряженным, и она принялась лупить самой длинной поварешкой кухонных пташек, которых застала без дела, занятых болтовней. Донесшая на меня девчонка схлопотала целых два раза, и я склонилась над работой, чтобы Царица кухни не поймала меня за размышлениями. А потом в тот же вечер из храмового колодца вытащили какую-то гадость, испортившую воду и все, что было приготовлено на кухне.
На следующий день снова бросали жребий – на сей раз среди младших монахов, таких, как мой брат. Раскаленным утром весь храм смотрел, как младшие монахи по одному поднимались по ступеням, просовывали руку в отверстие в крышке корзинки и доставали из нее гладкий и темный камень. Черные камни – священные яйца – блестели. Каждое из них когда-то принесли с горящих гор, принадлежащих Матери всех богов. Той, чье имя не произносят вслух. Той, кто вместо серег носит в ушах змей. Той, что дарит тепло усопшим, если они жили праведно.
Вновь и вновь доставали они из корзины черные яйца, и я задремала в кружевной тени на краю двора. Никого больше в сон не клонило, но я всю ночь взбивала напиток, и днем должна была продолжать. Большая часть священного напитка в это время года предназначалась монахам, с его помощью они обретали просветление. И от него не воняло анисом, как от новой жены отца. А благодаря закалке, полученной от Кали, боль становилась похожей на собственное эхо.
Должно быть, я закрыла глаза и очнулась под ропот или вздох толпы. Я подняла голову, открыла глаза и увидела рядом с корзиной Хазу. Его загорелая бритая голова блестела на солнце, было видно, что он потрясен.
На ладони брата лежал гладкий светлый камень.
Его заперли в здании с балконом, тянувшимся вдоль длинного ряда каменных келий. Самые важные помощники настоятеля ежедневно брили его юное тело, но волосам на голове позволили отрасти. Все лучшее, что мы только могли приготовить, отправляли к нему в келью, где он должен был дни напролет медитировать. Однако мой брат, привыкший бродить по лесу или проводивший время в упражнениях, едва прикасался к блюдам, которые после этого отправляли на стол настоятеля.
От Кали требовали все более соблазнительных блюд, редких приправ и сладких плодов. Я могла бы сказать ей, что Хаза любит густую овсянку с пряными листьями и жиром, остававшимся от вчерашнего обеда, если осень была удачной и маму не мучил кашель. Я могла бы сказать ей, что любимым блюдом моего брата была лесная белка, разжиревшая перед зимой, обмазанная речной глиной и запеченная на костре.
Но я молчала. Я взбивала священное питье, училась, глядя на его пузырьки и пену, так же, как прежде впитывала Цветочный стиль и другие кухонные искусства.
Все оставляет на тебе след, если ты подобна чистому листу.
Наступила ночь, когда я не чувствовала смертельной усталости, и на дорожке в уборную никого не оказалось. Я поднялась с циновки, и бесшумно направилась по знакомой мне земле храма, обходя дремлющих монахов-привратников. Осторожно перехватывала руками столбики балкона – красться здесь было удобнее, чем по деревьям, ветки которых гнулись и трещали.
Все дается легче, если ты целый день что-то жуешь в кухне, как мышь, сидящая в банке с крахмалом. Правда, есть опасность растолстеть, отяжелеть, но избежать этого помогает Цветочный стиль. Мы становимся мягкими, но не толстыми… Мы – те, кто растирает, нарезает и печет.
– Хаза, – прошептала я в отверстие в тяжелой двери. – Хаза, это я.
Через мгновение послышался шорох, и пальцы Хазы, вымытые и надушенные, показались в щели.
– Гхани?
– Ты должен есть. – Я припала губами к костяшкам его пальцев. Его губы пахли изысканными ароматами, и они коснулись моих губ. Подбородком – мягким, гладким, умащенным маслами, – он потерся о мои пальцы. – Все волнуются.