Нил Гейман – Проклятие или дар (страница 41)
Пленка с глаз настоятеля исчезла.
Я не дрогнула. Не затрепетала, услышав имя Ободранного Бога. Не сошла с ума, не онемела, не ослепла; богохульство не потрясло меня. Я видел лишь тело своего брата, блеск его суставов и красоту линий.
Его кровь, заливавшая внутренний алтарь великого храма, еще дымилась.
Некоторые из монахов в ту же ночь бежали. Уставшие храмовые слуги радовались тишине. Из нашего обмелевшего колодца вычерпали для стирки немало дурно пахнущей воды. Хмурые монахи сновали взад и вперед, глядя по сторонам дикими, полными ужаса глазами. В грязном белье попадались странные находки, но ведь и событие
Проснувшись в самый жаркий час дня, я заметила между пальцами своих ног засохшую грязь – не пыль храмовых покоев, не тонкую пленку желтой садовой земли, а густую и красную грязь, похожую на воду ленивой и почти пересохшей реки, поившей город. Сухой воздух почти стер ее цвет.
Кто будет рассматривать босые ноги кухонной пташки или даже поваренка… В то утро меня повысили. Каждая из тех, кто выжил и не сбежал, была повышена и получила пояс с ножом для чистки овощей, и еще нам позволили заплетать косы.
Кали заметно помрачнела, и привела в монастырь новую стайку пташек из взволнованного города. Сухой и голодный год согнал в город множество обездоленных.
Засуха грозила погубить урожай, листва на деревьях стала хрупкой, но всего через несколько дней должен был состояться праздник Сухой Луны. День, когда Хаза должен выйти из уединения и стать новым настоятелем… если случится чудо.
Теперь люди шептали, что Настоятель
Нож для чистки овощей, светлое лезвие истончилось от постоянной заточки.
След красной речной грязи на пороге комнаты для разделки мяса. Отрез богатой и мягкой ткани, вынесенной из кладовой. Небольшое похожее на серп острие, разрезающее мышцы, отделяющее их от кости – мне так часто приходилось делать это ножами, которые были гораздо больше.
Сверток, опущенный в колодец, и рыночный носильщик, которому обещали заплатить за новую меру густой речной грязи.
Поджатые губы Кали, слушающей сплетни. Ее взгляд на поварят, согнувшихся над работой. Засолка. Маринад.
Особое блюдо для пира.
Две или три кухарки исчезли – возможно потому, что были умнее прочих и правильно истолковали слухи. Издалека доносятся отголоски, подобные дыханию сухого грома. Когда встречаются взгляды, в них всякий раз мелькает легкое сомнение.
Возможно, у тех, кто исчез между двумя праздниками, остались семьи в полях, по которым бродит жаждущий влаги тревожный голод. Дождей по-прежнему нет, хотя тучи собрались над лесом, храмом и городом, и далекими равнинами. А может быть, у них родня на рынке, где товара все меньше, и объявлен новый храмовый оброк – на сей раз на товары, а не на сыновей.
Прибыл гонец от губернатора провинции, ему показали трапезную полную мрачных и голодных монахов во главе с невозмутимым улыбающимся Настоятелем. Гонец, птица божия, уныло тряхнув перьями, колышущимися на головном уборе, удалился в глубокой задумчивости, не дожидаясь трапезы, которую следовало бы устроить в его честь, с нахмуренным лбом, едва задержавшись, чтобы бросить горсть монет нищим. Убогим деньги ни к чему, но те, у кого еще оставались силы, потянулись за блестящими кругляшами.
Праздник Сухой Луны приближался, однако приезд правителя, желавшего видеть его святейшество, задерживался. Огонь преградил ему дорогу, огненный зверь пожирал лес.
Луна, вставшая на закате накануне праздника, тусклым оком взирала на нас сквозь дым. Выйдя с кухни, я наткнулась на Старого Вриля, сидевшего в редкой тени у стены огорода и внимательно смотревшего на меня, как часто случалось в моих неглубоких беспокойных снах.
– Слушай, дядюшка, – я вложила ему в руки сверток со скудным подаянием. – Не ешь сегодня ночью остатки еды от праздничных блюд. Обойдись тем, что я тебе сейчас дала. Понял?
Простодушный дурачок усмехнулся, показав кривые желтые зубы, и помотал головой, как будто ничего не понял. Мне захотелось встряхнуть его или даже пнуть.
– Ничего другого не ешь! – торопливо проговорила я. Чем дольше я задержусь здесь, вместо того чтобы бежать обратно с ароматными листьями и длинными, тонкими и гибкими побегами пряностей, тем больше шансов, что меня заметят. – Ешь только это.
Он вновь замотал головой, застучал посохом по камням двора. Я побежала прочь, и как раз в этот, самый жаркий день несколько кухарок начали хвататься за животы и стонать, потому что колодезная вода приобрела дурной вкус. Как и речная, которую нам носили наверх в кувшинах.
Эта болезнь, как и все прочие, не коснулась Кали, но круглолицая Царица кухни сердилась, расхаживая посреди хаоса, и то и дело со звоном сбивала на пол огромные блюда.
Ну а я? Я сбивала священный пряный напиток, как научила меня Кали. Разливала его по кованым серебряным чашам. Я была любимой помощницей Кали, и помогала готовить все блюда для Лунного торжества: небольших, запеченных в глине фазанов и других сочных и нежных птиц; овощи; лепешки; груды желтого отварного зерна. Громким было в ту ночь веселье в Храме Ободранного Бога. Часто посылали за вином и священным напитком – их приносили на больших блестящих подносах в чашах из кованого серебра.
Настоятель, излеченный и обновленный пил больше всех.
На рассвете я закинула за спину свой сверток – такой же небольшой, как и тот, с которым я вышла из леса, хотя, возможно, его содержимое было не таким убогим. Выскользнула из спальни кухарок с непринужденностью опытного адепта Цветочного стиля, протиснулась в калитку возле закрытых огромных ворот. Монах-привратник, накануне вечером горевавший, что приходится сидеть у ворот, спал с пустым животом, но живой и здоровый, в свой крошечной каморке.
Оказавшись за стенами храма, я глубоко вдохнула воздух, пропитанный дымом. Слышался звон, и за воротами стоял Старый Вриль. Его зубы теперь не были похожи на пьяниц, которые не могут стоять прямо, а конец его посоха был окован новой медью. Стоявшая рядом с ним Кали качнула головой с гладкими черными волосами, и прищелкнула языком, словно я слишком долго просидела в отхожем месте или неумело обращалась с ножом.
– A, вот и она. – Старый Вриль крутанул посох с новым медным наконечником, так что над ним взметнулись старые перья, когда-то принадлежавшие священной птице, а теперь грязные и пропахшие дымом. – Девочка, с быстрыми пальцами и острыми глазами. Девочка… Что ты теперь будешь делать?
Под грозным взглядом Кали во рту меня пересохло.
– Я умею только готовить.
Старый Вриль рассмеялся с сухим свистом, его посох отбил дробь ближе ко мне. Он вложил в мою левую ладонь что-то круглое и твердое, a Кали, нетерпеливо вздохнув, поманила меня к себе и вложила край своей оборчатой юбки в мою свободную руку:
– Держись крепче, – приказала она, когда нищий отвернулся, растворяясь в воздухе, как крахмал в бульоне. – Я хожу быстро, малая пташка.
Вдали городские ворота отворились перед свитой правителя, медные трубы вскричали не своим голосом. Сквозь застилавшую глаза соленую пелену я увидела в своей левой руке бледный и гладкий, похожий на яйцо камень.
Далеко в лесу страшный удар грома положил конец засухе.
Пар и дым облаками поднималась над лесом, усиливавшийся ветер и лившие с неба потоки воды гасили языки пламени. Опоздавший на праздник губернатор провинции нашел великий белый храм Ободранного Бога объятым загадочной тишиной. Во дворе с грязным фонтаном не было нищих, фонтан пересох.
Кухня опустела, в огромных очагах дотлевали угольки, остывали кучи пепла. Исчезла даже старшая кухарка, полнотелая и черноволосая колдунья, о которой много шептались на Большом рынке.
Большинство слуг и поварят к полудню бежали, красный глаз солнца заливал храм светом, его окутывало странное желто-зеленое сияние, и когда люди губернатора взломали священные двери в великую трапезную, они обнаружили в ней монахов, застывших в позах пирующих, блюда, полные изысканных яств, которые, как ни странно, не были покрыты тучами мух, сверкавших словно драгоценные камни. Настоятель в блеклом, небеленом облачении восседал за главным столом, широко открыв обращенные в пустоту глаза, неподвижный и безмолвный как камень.
Те, кто ел жаркое, каши, высушенные зноем фрукты, остались целы и невредимы. Так же, как и носильщики, и младшие кухарки, пробовавшие благоуханное вино, приготовленное для монастырской знати, и даже стащившие целый кувшин, полный веселого зелья. Но мягкая и ароматная плоть, запеченная в речной глине, образует некое странное сочетание с настоянным на специях вином, a то и другое, в свой черед, с кое-какими смолами, добавленными в пенистый, острый и горький напиток. Некоторые из подобных смесей способны превратить в камень плоть, сохраняя в ней разум, душу и дыхание – едва заметным образом.
Губернатор и его люди сожгут эти неподвижные тела, не зная, что их владельцы пытаются вырваться наружу из застывшей, непослушной плоти, и Хаза будет отмщен. A что будет со мной?
O, будущее меня не тревожит.
Как говорит Царица кухни, кухарка всегда найдет работу.
Ненавистный[49]
Первый намек на то, что происходит нечто нехорошее, Майкл Эверетт Таунсенд получил, схлопотав от жены знатную пощечину.