Нил Гейман – Проклятие или дар (страница 38)
Алек повторяет:
– Папа!
Рейд бросает на него раздраженный взгляд, а Валери отрывает руку от груди и заносит красную туфлю. Заметив ее движение, Алек поворачивается, опускает плечо, и врезается в Талли. Не успев выстрелить, тот падает на спину, ударяется затылком о край нижней ступени. Взгляд его открытых глаз стекленеет.
Алек садится, потирая плечо. Отец издает странные звуки. Ему приходится собраться с силами, чтобы посмотреть на него.
Валери застыла над Рейдом Говардом. Тот стоит на коленях, раскачивается из стороны в сторону. Красный каблучок-стилетто вонзился в его голову. Он изумлен, как и Талли, но на его лице читается и ярость. Наконец воля к жизни оставляет его, сила притяжения побеждает и он медленно падает лицом вниз на бетонный пол.
Жители городка Мерси-Брук уверены, что Обадия Талли погиб как герой, спасая Валери и Алека от Рейда Говарда, которым внезапно сошел с ума, а потом умер. В доме и вокруг него никаких останков обнаружено не было, и мэр этому рад, так как внезапное обнаружение кладбища убитых девиц скверно отразилось бы на моральном состоянии жителей и на экономических перспективах городка.
Валери хранит красные стилетто в своем шкафу. Если бы она могла избавиться от воспоминаний о
Иногда ей снится сцена в погребе, коллекция окровавленных туфелек. Ей снится, что Алек гораздо меньше и младше, он говорит: «Папочка», и Рейд берет сына за руку, чего никогда не делал при жизни. А иногда ей снится, что он превращается в своего отца – яблочко так и не откатилось от яблоньки, и у него просто нет выбора. Переключатель сработает независимо от их воли и желания. Но она знает и то, что он уже сделал выбор и понимает, кем хочет стать.
А Лили больше не приходит к ней во снах. И она до сих пор не может понять, подарок это или проклятие.
Хаза и Гхани[48]
Отец был резчиком по дереву, и Год Собаки принес нам одни несчастья – на исходе холодной зимы умерла мама, а потом на нас указал храмовый жребий. Поздно ночью мы с братом лежали на чердаке, слушая рыдания отца. Сын – единственное достояние резчика.
– Ну-ну, – ворковала его новая жена, обиваясь гибким станом вокруг его жесткой от работы плоти. – Ты всегда можешь наделать новых детей. И у маленькой Гхани тоже будут дети.
Я тогда не поняла, что она имела в виду, однако лицо Хазы от этих слов окаменело. Выскользнув из нашей уютной норы под соломенной крышей, он куда-то ушел и вернулся, только когда лучи зари начали процеживать туман сквозь плотную листву. Когда за ним пришли жрецы, он пошел с ними, и его карманы были набиты до отказа, но он ни разу не оглянулся, и коса его была туго заплетена и умащена маслом. Тугую косу из черных с рыжиной волос отрежут, конечно, на ступенях храма, но я сделала косу такой красивой, насколько это было возможно… Мои тонкие пальцы перебирали его гриву, а в животе бурчало от голода. Девочка ест последней.
В ту ночь новая жена отца после обеда разожгла очаг и расчесала длинные черные волосы. Потом поманила меня к себе, но я не пошла, хотя отец дал мне за это оплеуху, и пригрозил, хотя при маме ничего такого не делал.
Но когда мастер по дереву находит в лесу новую жену с гибкой спиной, длинными волосами и немигающими глазами, уже поздно. В тот вечер я притворилась, что пью из деревянной чаши, которую она мне подала. От тошнотворного запаха аниса, исходившего от питья, нос заложило, потянуло в дремоту. Как она и велела, я отправилась спать на чердак, a когда услышала доносившиеся снизу стоны отца и скрип деревянной кровати, выскользнула в ту же дыру, что и Хаза, и за спиной у меня был лишь маленький сверток, завернутый в старую ткань.
Краденым кремешком зажгла драгоценный краденый огарок свечи, оставив крошечный огонек под самой соломенной крышей; добравшись до дальнего края долины, я оглянулась и заметила за кронами деревьев розовый свет. Светлые камешки, которые ронял Хаза, вели меня по выбранной жрецами дороге, и хотя стояла глубокая ночь, свет луны освещал их, и я не заблудилась.
Камешки в карманах Хазы скоро кончились, но, когда я вышла на просеку, они мне уже не были нужны. Я шла по этой ровной ленте всю ночь, а потом целый день, и лес отступал, и по обе стороны от дороги появлялись селения. Наконец, вдали показался храм Ободранного Бога, врезанное в бок горы многоярусное белое сооружение над огромной чашей, полной дыма и шума.
Прежде я никогда не бывала в городе, но видела много муравейников, и решила, что города очень на них похожи.
А потом меня заметила Кали, владычица кухни, королева в юбке с оборками, заметила в суете и сутолоке Большого Рынка, пинками отбивавшуюся от мальчишки постарше, который хотел отобрать мой жалкий крохотный сверток. Я не ела три дня, но мне было не привыкать. Приближение Кали заставило приятелей моего обидчика броситься в рассыпную. Кровь из ссадины на лбу заливала мне глаза – мальчишки швырялись камнями, помогая своему вожаку – и я видела полную черноволосую колдунью в пестрых юбках с бахромой и с железными кольцами в ушах сквозь алую и соленую пелену… Ее жесткие, как рог, ноги были босыми, как и мои, руки в мозолях от работы на кухне. Взяв меня за подбородок, Кали внимательно смотрела на меня, и голова начала странно кружиться, потом она поцыкала зубом, поглядев на мои пыльные и грязные руки. Похоже, она увидела в моей тщедушной фигурке что-то интересное, велела держаться за ее юбку, и быстро пошла прочь.
Так я узнала дорогу от Главного рынка к двери для слуг в стене вокруг храма, и спустилась в дымное пекло подземных кухонь. Кали поставила меня резать громадную кучу корнеплодов и других овощей. Мне и в голову не пришло что-то спрашивать или возражать.
Во всяком случае, тогда.
Всю весну новые ученики тренировались на широких каменных дорогах храма. Большинство падало от усталости. После особенно тяжелого занятия они отказывались продолжать учебу. Им позволяли отращивать волосы на затылке; они совершали обряды и службы, но во внутреннее святилище их не допускали.
Тех, кто выдерживал испытание, каждый вечер кормили и брили. Искусство монахов Ободранного Бога остро и прямолинейно, их удары ломают кости, разбивают металл.
На кухне же царит Цветочный стиль, танец, состоящий из фигур «подними», «наклонись», «наруби», «сбегай». Кали сказала, что у меня есть способности. Не стану даже упоминать о диком напряжении детских связок и сухожилий. Царица кухни при своих широких бедрах и внушительном животе могла становиться гибкой травинкой, если хотела. Если какое-то движение вдруг казалось мне слишком сложным, она немедленно выполняла его с ловкостью, посрамлявшей мою неуклюжесть. Я считала, что мне везло, когда она не отвешивала мне оплеуху.
Говорили, что сам Настоятель относился к Кали с почтением, ведь она готовила священное питье с горькими травами в сосудах из кованого серебра к новолуниям и прочим празднествам, особенно к Великому Пробуждению, когда Бог снимает свою кожу и пляшет без нее.
Я только раз видела Настоятеля, грузного мужчину в красивом и величественном, но небеленом облачении – ибо Ободранный Бог любит смиренных и наказывает гордецов, – он обходил ряды вспотевших учеников, размеренно выкрикивавших:
Одним из них был Хаза, и настоятель остановился, чтобы восхититься обнаженной по пояс, блестевшей от пота фигурой моего брата; его покрасневшее от солнца лицо шелушилось, но двигался он с той же непринужденной грацией, что и отец, выплясывавший с топором и пилой перед колодой, привезенной из чащи.
Наблюдая за ними из тенистого фруктового сада – Кали отправила меня собирать опавшие и перезревшие плоды для гладких черных храмовых свиней – я почувствовала, как теплый солнечный свет на мгновение похолодел. На кухне поговаривали, что глаза Настоятеля подернулись пленкой.
Но это невозможно. Ободранному Богу нужны только безупречные слуги.
К задней двери часто приходил Старый Вриль – зыркал по сторонам быстрыми темными глазами, опираясь на посох, окованный медью. Медь давно позеленела от старости, зубы пожелтели, стали похожи на привалившихся друг к другу пьяных солдат. Его одежда была грязной, но от него не пахло гнилью и телесными выделениями, только сухой пылью и погребальными благовониями.
Возможно, поэтому я рискнула рассердить Кали и вынесла ему остатки еды, завернутые в большие блестящие листья. Царица кухни предпочитала, чтобы нищие ждали в особом дворе с вечно грязным фонтаном. Молодые монахи расхаживали там между просителями, учась искусству врачевания и целительства. Мне не нравился этот двор, полный стонов и криков, не нравилось и то, как попрошайки набрасывались на еду – остатки великих пиршеств, самую скромную часть налога, который собирал Ободранный Бог. Это смущало меня, особенно после того, как я немного потолстела – Кали заставляла нас пробовать напитки и блюда. Хорошая кухарка должна знать вкус блюда на любой стадии приготовления, этот урок я усвоила на всю жизнь. Чего Кали не поощряла, так это кормления нищих у кухонной двери, и мне не повезло: одна из ее