Нил Гейман – Пляска фэйри. Сказки сумеречного мира (страница 58)
– Ладно.
Может быть, конь еще вернется и я смогу познакомить его со своей сестрой – она ведь тоже дочь моего отца. Может, от нее будет пахнуть правильно; да и я сам мог вернуть себе правильный запах. Я не знал, на что могу надеяться, но все-таки надежда была.
Нина Кирики Хоффман опубликовала более двухсот рассказов и несколько романов. Ее произведения выходили в финал премии «Небьюла», Всемирной премии фэнтези, Мифопоэтической премии, премий Теодора Старджона и «Индевор». Ее роман
Нина не только пишет книги, но и работает в книжном магазине, участвует в производстве одного национального журнала и преподает литературное мастерство в местном колледже. Она живет в городе Юджин (штат Орегон), под одной крышей с несколькими кошками, манекеном и множеством странных игрушек.
«До самой сути» – это часть гораздо более обширного гобелена, сотканного из ночных фантазий, из сказок, которые я рассказываю на ночь сама себе. Лежа в темноте, на грани между явью и сном, я облекаю эти истории в слова, и время от времени та или иная из них обретает жизнь в каком-нибудь стихотворении, на экране моего компьютера или на страницах дневника. Это вторая из таких историй, попавшая в печать (первая вышла под названием «Потерянный» в антологии «Огненные птицы», но хронологически она повествует о более поздних событиях).
Большинство детей из поколения Совы рано или поздно разыщут след своего отца.
И конь обязательно вернется.
Ундина
Все мои сестры так ловят смертных. У меня больше сестер, чем я могу сосчитать, а у них – больше мужей, чем в силах сосчитать они сами. Это совсем легко, говорят сестры. А когда ты от них устаешь, можно просто отпустить. Иногда они сами находят дорогу обратно, в свой мир, и сидят там потом с таким видом, будто их жестоко обманули, и роняют слова изо рта – медленно, как уплывающие пузыри. Бывает, они просто умирают, тут, у нас, и не всплывают потом, как смертные, а ложатся на дно, среди камней и водорослей, и кожа их со временем делается жемчужной, а в волосах гроздьями гнездятся крошечные улитки.
Совсем просто. Когда пришло мое время, мой самый первый раз, сестры показали мне, как. В наших глубоких, прохладных, переливчатых водоемах, в водах, испятнанных светом и тенью, время течет так медленно, что его едва замечаешь. Почти ничего никогда не меняется. Даже гигантские стрекозы с драгоценными крыльями, шныряющие в тростниках, – и те тут уже дольше, чем я. Чтобы поймать человека, нужно подняться, всплыть из своего времени, и затащить его в наше. Тут требуется практика – вот почему столь многие из них не выживают.
– Но ты не волнуйся, – блаженно сказали мне сестры. – Ты быстро поймешь, что к чему. Когда ты притащишь домой первого живого, мы закатим вечеринку.
Нужно выбрать столб солнечного света в воде и плыть по нему вверх, все вверх через свет, пока он не станет слепящим, и все это время думать о смертных. До сих пор из смертных я знала только мужей моих сестер да редких моховолосых, лягушкоглазых женщин, время от времени влюблявшихся в наших лукавых кузенов-келпи, когда те бултыхались и резвились среди водяных лилий – то в человеческом облике, то в конском. Но сестры сказали, что когда я перейду из нашего времени в их, мой голод только вырастет – и одиночество вместе с ним. И в конце пути я буду счастлива увидать человеческое лицо. Там я буду не в тех же водах, что здесь, но они обещали, что вернуться домой труда не составит. Надо только захотеть и поплыть.
Они так ласково окружали меня в воде, такие томные и изящные – они пели мне прощальную песнь, а их длинные волосы облаками реяли вокруг. Песня помогла мне пройти через границу времени: я словно бы плыла сквозь их голоса, и вместе с тем сквозь воду и свет. Когда я увидела трепещущую поверхность чуждой воды, я все еще слышала их – далекое пение водяных фей, такое красивое, чарующее, неотступное.
Мне надо было повернуть в тот момент, вернуться домой, но я уже ощутила странную, мелкую глубь, на которую выплыла. Лицо и колени стукнулись о камни, и мне пришлось разорвать поверхность. Я неуклюже встала, пытаясь не упасть на каменистой отмели, и отвела мокрые волосы, чтобы видеть окружающее. Я сделала первый вдох и тут же учуяла это.
– Як! – взвизгнула я. – Гак! Что же это такое?
Я, наконец, распутала волосы и отвела их с глаз – и взвизгнула снова. Дохлая рыба. Кругом была дохлая рыба. И прекрупная. Сотни рыб на разных стадиях распада качались на волнах и воняли. Они толкались в меня, пока я пыталась выбраться из этой вони; глаза их были подернуты смертной пленкой – там, где не засижены мухами. Я бы и снова закричала, но для этого надо вдохнуть. Я уже задыхалась, будто живая рыба, коротко и быстро хватая воздух открытым ртом и пытаясь выбраться из реки как можно скорее. Камни были скользкие от мха, я отчаянно махала руками, в ужасе от перспективы оступиться и рухнуть опять в дохлую рыбу. Одежда тоже не слишком помогала: длинное платье промокло, облепило колени, путалось под ногами. На каждом шагу мухи тучами взлетали с рыбы и с жужжанием лезли в глаза.
Вот так, полуслепая, ругаясь, на чем свет стоит, и хватая ртом воздух, как рыба, я восстала из реки и упала в объятия смертного.
– Ты чего здесь делаешь? – завопил он.
Я чувствовала, как изумленно колотится его сердце, а сухая рубашка стремительно промокает от моего тела. Я осторожно открыла один глаз. Я стояла в грязи, которая медленно ползла между пальцами ног, и настроения мне это отнюдь не улучшило. Ну, хоть не упаду теперь. Пойманный мною смертный оказался очень хорошенький: прямые золотые волосы падали на лоб, а глаза были в цвет мягкой синевы наших жидких небес, а не этого свирепого бело-голубого сияния, что лилось сейчас нам на головы. На нем была рубашка, а на рубашке на листе кувшинки сидела лягушка и невероятно длинным языком пыталась поймать крошечную летучую лошадку. Неплохой повод начать разговор – если бы я только что не вылезла из реки, полной других, менее приятных поводов.
Надо было что-то ответить – ну, я и ответила:
– Я заблудилась.
– В этом платье?
Я посмотрела на платье. Сестры соткали его для меня из мхов и речных трав и украсили сотнями крошечных пузырьков. В этом мире это выглядело как какая-то мерцающая ткань, сплошь затканная жемчугом.
– А что с ним не так? – вопросила я, пытаясь стряхнуть кайму из грязной рыбьей чешуи, уже приставшую к подолу.
Он уставился на меня, слегка пуча глаза – по-рыбьи. Потом прищурился.
– Ты… ты, что ли, откуда-то спрыгнула? После вечеринки? С моста или типа того? И вместо того, чтобы утонуть, выплыла в… во все это…
Он обвел рукой жуткую реку, которая негромко ворчала, продираясь через запрудившую ее рыбу.
– Почему? Из-за какого-то парня?
Я мгновение подумала, потом осторожно кивнула – из-за какого-то парня, точно – и снова взялась за волосы, пытаясь сотворить из них хоть что-нибудь презентабельное. От них понесло скверным запахом. Заплакать я не могла – к чему обзаводиться слезными железами, если и так родилась в воде? Но я видела, как плачут смертные, и теперь поняла, почему. Мой первый смертный – а я торчу по щиколотку в грязи и воняю, и какая-то гнусная мелкая мошка уже кусает меня за ноги.
Купаясь в жалости к себе, я шмыгнула носом и самым жалостным образом всхлипнула.
– Ну, да. И теперь я не знаю, где мой дом.
– Ты только не плачь…
– Что ты сделал со всей этой рыбой?
– Я? – он хмыкнул. – Я просто пришел сюда порыбачить – тут здорово удить, когда лосось идет. Запах до самого шоссе подымается. Никогда ничего подобного не видел.
– Рыба ходить не умеет, – сердито отбрила я.
Кажется, рыба интересовала его больше, чем девушка.
– Это просто выражение такое, – объяснил он с совершенно несносной терпеливостью. – Так говорят, когда лосось плывет вверх по течению, пытаясь вернуться в те места, где родился, чтобы метать там икру.
– Чего метать?
– Ну, яйца откладывать и оплодотворять их. Размножаться. Потом им полагается помереть.
Я кивнула. Там, где я жила, со смертными это происходило регулярно.
– Но только не так, – продолжал он. – Не на полпути до дома. И посмотри на эту воду! Тут должно быть глубже, и течение сильнее. Похоже, им нечем было дышать в такой мелкой воде или что-то вроде того. Как-то это все неправильно.
Он так и таращился на них через мое плечо, совершенно поглощенный своими мыслями. Ну, вообще-то его можно понять. Мне бы все равно никогда не удалось затащить его в это жалкое мелководье. Я снова шмыгнула носом: тут вообще-то еще есть, на что посмотреть, помимо рыбы. Он перевел взгляд на меня и легонько тронул мою голую руку кончиками пальцев.
– Ох… бедный ребенок. Какой кошмар. Где ты живешь? Я отвезу тебя домой.
Пришлось думать: между прочим, сестры не предупреждали, что придется это делать.
– Папа там, выше по течению, – сказала, наконец, я, страшно довольная собственной сообразительностью.