Нил Гейман – Пляска фэйри. Сказки сумеречного мира (страница 60)
Ферма была им не по дороге. По крайней мере, пока. Она притулилась сбоку.
Уже много поколений там жила одна и та же семья. Хутор назывался (не без издевки над привычкой благородных фермеров давать своим поместьям имена)
Правда сейчас в Реминьи звать ее хоть как-то было почти некому. Большинство деревенских совершенно разумно сбежало. Сами Готье, опытные земледельцы со свойственным фермерам крепким здравым смыслом, не имели особого опыта в общении с захватническими армиями. Впрочем, между собой они проблему все-таки обсуждали.
– Мы не можем уехать. Нужно убирать урожай, – отец был непоколебим.
– Твой главный урожай – совсем не зерно, – намекнула в целом согласная с ним жена, покосившись на свое прелестное дитя, слегка бестолковую, но такую ласковую Доминику – уже достаточно взрослую, чтобы привлекать внимание обезумевших от войны солдат. – Может, все-таки глупо рисковать ею ради пшеницы?
Все лето они то и дело возвращались к этой теме, пока соседи-фермеры и деревенские из Реминьи один за другим бежали на юг. Ведь правда же, фронт обойдет их стороной? Гунны же не посмеют прокатиться всей своей военной махиной по полям Готье?
Тот факт, что упомянутые Готье так держались за свои убеждения, был не просто упрямством – нет, он свидетельствовал о своеобразном фамильном безумии. Соседи неоднократно пытались их урезонить, но Готье, насколько помнили старожилы, благоразумием никогда не отличались. Они только хохотали и прихлебывали свой кофе с коровьим молоком.
– Да что этот ваш
И повторяли это снова и снова, пока еще было кому слушать. А потом и таких не осталось.
Но когда кругом валяются мертвые, когда скотина голодает и от свекловичных полей ничего не осталось, а сорокадвухсантиметровые гаубицы лупят в центр рыночного города в восьми милях дальше к востоку… не так-то просто думать о пшенице.
Наконец великая паника докатилась и до Готье с их урожаем. Мерный ход «Ангелюса»[65] нарушил взрыв канонады – и куда ближе, чем раньше. И семья пришла в чувство… или утратила самообладание – а, может, и то, и другое сразу.
Они спешно наладили, что могли: телегу побольше, годную для перевозки сена, и еще одну, поменьше, какую и ослик вытянет. Целое утро они грузили оставшиеся припасы и кое-какой скарб, получше, словно надеялись повстречать по дороге военный транспорт и обменять на спасение изысканный гардероб или славную супницу с лебяжьими головами на ручках.
Но, в конце концов, гром совсем навалился, канонада приблизилась, и исход вышел лишенный всякого достоинства, неорганизованный и неполный. Мадам Мари-Лора Готье и кроткая, чувствительная Доминика двинулись первыми, на большой телеге, перегруженной так, что на ней будто гора ехала. Высовываясь из-за поклажи и стараясь перекричать грохот вторжения, они кричали оставшимся позади планы на грядущее рандеву.
Муж и отец, Эктор Готье, последовал за ними несколько минут спустя, в малой телеге, забрав остатки сыров. Корова уже неделю как пала – вероятно, от ужаса, – так что никакого молока окропить порог (пусть там киснет и отпугивает маленький народ) у них не осталось. В общем, не вышло с молоком.
Ну, что ж, прощай, мой милый
Да, всех них. За исключением, конечно, мадам Готье, которую все называли просто Бабуля.
Она покинула свое место в телеге за срочной надобностью, посетить некое надворное строение. Ее сноха что-то голосила поверх мешков с постельными принадлежностями, насчет того, что пусть Эктор сам забирает свою старушку-мать, а она ждать больше не может: Доминике грозит опасность! Но за громом пушек голос ее несколько затерялся, месье Эктор не получил послания во всей полноте, да и что там творится за горой наваленного в телеге движимого имущества семейства Готье, разглядеть уж никак не мог. Когда мадам Мари-Лора выехала со двора, он решил, что мать его сейчас благополучно на борту – одновременно ругается на чем свет стоит и читает молитвы по розарию, как она это умеет.
Когда Бабуля Готье явилась из мест отдохновения, обе телеги уже сгинули с глаз. И одна, и вторая. Поскольку корова так и валялась дохлая, Бабуля Готье порадовалась, что обоняния у нее почти совсем не осталось. А поскольку и слух уже капитально сдал, грохот канонады тоже не слишком ее беспокоил.
Бабуля уже основательно углубилась в свой восьмой десяток, так что ее мало что на свете пугало. Родилась она в 1830-х, когда это была просто мыза неких Готье, а никакой не
Бабуля Готье взяла свою палку – славный терновый сук с гладко отполированным оголовьем – и двинулась через подъездной двор, мимо служб к парадным дверям в дом. Сын их, понятное дело, запер, но ключ наверняка оставил, где всегда – в дупле легендарного дуба. Правда, надо еще додуматься, как ей теперь долезть так высоко.
Однако Бабуля додумалась и приволокла дойный табурет из коровника, где он все равно теперь был никому не нужен. Доковыляв до дуба, она обнаружила, что немало веток попадало и валяется теперь на земле, будто спицы сломанного зонтика. Остался, собственно, лишь суковатый столб старого мертвого ствола, весь в бородавках, которым и самим-то уже лет сто, не меньше.
Зато дупло не пострадало, и табуретки хватило ровнехонько, чтобы долезть до дыры. Ключ тоже оказался тут как тут – громадная железяка, времен еще ее отца.
Бабуля открыла дом, который только что заперли от захватнических армий, и благополучно захватила его сама – в конце концов, это был ее собственный дом, – а потом уселась в кресло с плетеным камышовым сиденьем и принялась думать, что ей делать дальше.
Через некоторое время она, что неудивительно, заснула. Бабуля всегда дремала по нескольку раз на дню. Местами она, кажется, даже на ходу засыпала, потому что потом не всегда помнила, куда шла и где вообще находится.
Когда она открыла глаза, косые лучи солнца, проникавшие сквозь глиняную черепицу, уже сдвинулись, линии их стали острее, а заплатки света на полу – диагональнее. Бабуля прищурилась и протерла глаза. Уж не кошка ли там пригрелась в одной из них? Нет, не может такого быть. Все домашние кошки уже давно сбежали и, говорят, утопились от ужаса. Даже мыши, и те спешно отчалили на каникулы.
Эта штука в пятне солнца тем временем вроде бы сделала реверанс. Или неприличный жест? Как бы там ни было, что мышки, что кошки редко стоят на задних ногах, вытянувшись во весь свой девятидюймовый рост. Если только зверинец в Лувене не разбомбило и обезьянник не разбрелся в полном составе по полям прекрасной Франции, она, не иначе, удостоилась визита одного из Малых.
Где же очки? Орудовать иголкой Бабуля бросила еще в семидесятых, и чем больше наливалась юностью ее внучка, тем меньше старой мадам Готье хотелось ее разглядывать.
– Никуда не уходи, – велела она существу и отправилась шарить в шифоньере.
Шифоньера, однако, на месте не оказалось. Какой все-таки кретин ее сынок! Кому еще могло прийти в голову бежать от вражеской армии с шифоньером в обнимку? И с ее очками в нем.
Когда Бабуля вернулась, ее все еще ждали. Она с трудом опустилась на колени, чтобы все-таки разглядеть визитера. Попутно она сначала помолилась о мире, потом – чтобы суметь встать обратно, а потом попыталась понять, какой пакости ждать от такого развития ситуации.
Судя по всему, перед ней был некий древесный дух – и в весьма прискорбном состоянии. Его срочно нужно было пожалеть, утешить, а возможно и спрятать – сразу не поймешь. С виду он представлял собой угловатый пук веточек – это с одной стороны; с другой там определенно присутствовали шипы и сбитые во вспененный клубок корни, похожие на волосы в паху или в подмышках. Жилистый такой дух, легкий и пахучий (растительный запах был настолько сильный, что даже Бабуля Готье со своим отсутствием обоняния смогла оценить), и весь во влажной грязи, которая постепенно подсыхала и комочками опадала на пол.
А главное, это создание – не то мужского пола, не то женского, не то никакого из них, а то и обоих сразу, кто его разберет – было, пользуясь языком тех, кто практикует искусство войны, явно контужено. Оно слегка подрагивало и (при условии, что у него были руки) неуютно потирало себе локти, а еще (при условии, что у него были ноги) стучало коленками. Или как это у них называется – путовый сустав? У него имелось и что-то наподобие подбородка, и провалец рта, но глазки были зажмурены, как у новорожденного младенца, а уши бессильно висели вниз, будто сдохли каждое своей смертью.