Нил Гейман – Пляска фэйри. Сказки сумеречного мира (страница 62)
Она поискала кругом по руинам, роясь в мусоре клюкой и зонтом, но не нашла даже детской оловянной чашки.
В итоге Бабуля надоила козу в самые большие из имевшихся в ассортименте деревянных башмаков. После этого она расстегнула пуговички у себя на платье, погрузила сабо носками вниз как можно глубже между тем, что осталось от ее грудей, и поплотнее застегнулась. Молоко плескалось на каждом шаге, но шла мадам Готье медленно и надеялась, что хоть что-нибудь до дома донесет. В любом случае, лучшего не дано. Ей, в конце концов, восемьдесят шесть… или восемьдесят четыре? А, какая разница. Короче, чего от старухи ждать?
Сделав несколько шагов в сторону дома, Бабуля, однако, остановилась. А козу-то почему с собой не взять? Правда удастся ли перевести ее через канаву по доске? Если животина ее туда уронит, Бабуля там же благополучно и окочурится.
Шанса проверить ей так и не представилось. При первой же возможности коза запаниковала, вырвала из слабой руки веревку и унеслась в заросшие поля, мемекая в истерической радости, которой, учитывая нынешние сложные времена, вряд ли хватит надолго.
Ветер пах так, будто горел. Солнце уже успело забраться довольно высоко и теперь латунно подмигивало с небес, закопченное артиллерийским дымом. Луг лежал весь изрытый и искореженный. Бабуля представила, как тут, воняя раскаленным металлом и жженым порохом из глоток, бродили великаны. Их-то лапищи, каких не вместить человеческой обувке, тут все и истоптали. Ежели немедленно не разровнять, колдобины застынут, трава загниет, сено пропадет, и вся домашняя скотина поляжет с голоду.
Хотя и скотины-то больше нет, вспомнила она, так что пусть его великаны резвятся да топчут землю.
Путь до дома занял больше времени, чем она рассчитывала. Ну, да, она, конечно, устала. Солнце уже юрко катилось вниз по западному небосклону, выплясывая между толстобрюхих туч. Одна из ферм, куда она думала заглянуть, кажется, пылала. Ведущая туда тропинка потонула в грязи, вся взрытая железными колесами. Тут явно прошла конная тачанка, и лошади оставили свежий навоз.
Но ведь на
И дубовик… с ним-то все в порядке? Он вообще еще там?
Быстрее идти Бабуля не могла. Если дубовик помрет в ближайшие четыре минуты от нехватки молока, ну что ж… значит, такова его судьба. Все эти десятилетия Бабуля тихонько ковыляла по жизни черепашьим шагом, никуда особо не торопясь и зная, что в свой срок все на ферме умрет. И она сама тоже – в свой срок, когда бы он, этот срок, ни настал.
И, однако же, она дышала чаще и, несмотря на все свои неспешные фермерские философии, торопилась.
Дверь сшибли с петель. Комья глины своенравно красовались на еще совсем недавно отмытом полу. Помимо этого дом стоял вроде бы не тронутый. Неприятель и вправду не нашел, чем поживиться и кого изнасиловать, так что, может статься, дубовик с его молоком спасли Бабулю Готье от весьма неприятной участи, умыкнув ее своевременно со сцены.
Правда, она не то чтобы сильно хотела спастись. Чего, спрашивается, ради? Умереть с голоду недели за две, глядя, как солнце то встает, то садится, и слушая поздних летних цикад, скрипуче гложущих ее последние минуты, будто это маятник безжалостно стучит, стучит, пока не замрет, наконец, на вечные веки?
А вот дубовик – дело другое. Аккуратно пристроив сабо в пустой раковине и подперев всякими полотенцами, чтобы они не соскользнули, не перевернулись и не расплескали молоко, она пошла на охоту.
Существо цеплялось за изголовье низкой кровати, принадлежавшей Доминике. Сейчас оно уже совсем походило на жука, а тревожные движения стали вконец дергаными. Дубовик метался вверх и вниз по резному столбику, изучая лицо мужчины, лежавшего головой на тощей подушке, к которой он прилепился ломкой коркой подсохшей крови и рвоты.
– Надо было с козой разобраться, – объяснила гостю Бабуля. – Правда она со мной разобралась лучше, чем я с нею.
Мужчина был немецкий солдат. Сбоку на шее зияла рана – словно красная капуста, вскрытая ножом. За всю свою долгую карьеру фермерской женушки Бабуля Готье ни разу не случалось лицезреть человеческую анатомию, выложенную вот так, на всеобщее обозрение. Надо сказать, картина вышла довольно интригующая. Дубовик зато дрожал от отвращения. Он просеменил вниз, осмотрел рану и натекшую из нее жуткую лужу, потом опаленные брови и глянцевый сожженный висок… длинный, изящный салонный нос и аккуратные зубы, все целые и жемчужные, как новорожденные луковички – ни единого бурого между ними.
– Это враг, – сказала Бабуля. – Немецкая армия.
Немецкая армия вдохнула длинно и натужно, как прохудившиеся мехи, а когда выдохнула, хлопья сухой крови, медно посверкивая, заплясали в косых лучах предвечернего солнца.
Дубовик согнул пальчики и показал. На полу обнаружились винтовка и кожаный ранец.
– С ружьями я дело имела, – сказала Бабуля. – Стреляла бешеных собак в свое время. И лошадь, которую нужно было забить. И в воздух, над головами – когда бандиты и попы слишком уж интересовались, как у нас тут дела.
Ружья она, однако, не тронула. Вместо этого Бабуля обшарила ранец в надежде найти сухари, дневной паёк или документы. Нашлось лишь несколько бумаг на немецком – их она прочесть не смогла. Кто бы ни оставил тут солдата, долг мародера над ним уже исполнили. Ничего полезного не осталось – разве только длинная иголка и катушка ниток.
Бабуля запалила кухонный очаг какой-то щепой и подбросила несколько деревянных ложек, чтобы огонь разгорелся, – времени искать что-то еще у нее не было. Подержав иголку в пламени, сколько могла, против всякой заразы, она подождала, пока та остынет и ее можно будет взять в руки, и уселась на край кровати. Рану она зашила – и постаралась получше, хотя без очков оценить работу все равно не вышло. Края не особенно хорошо сошлись, и кровь потекла снова, но теперь хотя бы не струей. У Бабули даже появилось ощущение – хотя, возможно, и ложное, – что она сделала доброе дело.
Она осталась довольна. Надо, чтобы парень чувствовал себя достаточно хорошо – чтобы мог сесть в кровати и посмотреть ей в глаза, прежде чем она пустит ему пулю в лоб.
Дубовик слез с изголовья и устроился у него на плече, что твой заправский пиратский попугай.
– Ты принадлежишь дубу, а дуб – ферме. Немецкая армия – это захватчики! – в отвращении бросила Бабуля. – Убирайся отсюда, ты… Предатель.
Но дубовик оставил оскорбления без внимания. Ему было все равно. Он пристроил свой ломкий веточный аппарат у раны – видимо, в отсутствии молока сойдет и кровь. А, может, – кто знает! – ему вообще были по вкусу захватнические армии, которые разносят твой дом, гонят прочь фермеров, на которых ты годами так мило паразитировал, превращают зеленый мир в бурый, а лазурь позднего лета – в бурлящий черный адов пламень.
Оставался еще вопрос еды. У Бабули Готье ни крошки во рту не было уже больше суток. В принципе, она была вполне готова помереть от недоедания, да только завидное физическое здоровье заставит сначала некоторое время поголодать, а эта перспектива Бабуля не слишком прельщала. И уж совсем ей не хотелось выходить мародера, а потом самой неожиданно отдать концы, так и не успев толком его пристрелить.
Может, и правда, нужно просто потянуть спусковой крючок и разом со всем покончить? Зачем мстительно казнить его ужасом? Это же просто мальчишка, ничтожная блоха на мундире кайзера Вильгельма. Грубая сила… А тут перед ней – живое лицо, по-своему даже нежное и страдающее.
И все же это было лицо войны, и все же это был враг. Вот что война принесла в ее дом. И война, в конце концов, унесет ее старую жизнь, так что чем мальчишка не ангел смерти? И да, Бабуля испытывала жестокое удовольствие при мысли об убийстве ангела смерти, пока он сам не успел убить ее, – и предвкушение последней победы. О такой компании она не просила – а кто бы попросил?
По этому случаю Бабуля решила поспать – потому что поняла, что уснуть она сможет.
– Давай, слезай с него, ты, – проворчала она дубовику, который рожу скорчил (и, кажется, даже язык ей мельком показал), но слезть все равно слез.
Мадам Готье получше укрыла солдатика – облезлой конской попоной, которую нашла на конюшне, – и уселась в кресло. Спать лежа она, честно говоря, боялась: вдруг потом встать не сможет?
Ставни закрыть она не позаботилась. Бабуля всегда любила дневной свет, да и не так уж много его ей осталось. Дубовик приткнулся на подоконнике. Вскоре глаза ее привыкли к темноте, и она различила, что создание дрожит мелкой дрожью. Кто его знает, чем он там занят: может, спит, может вахту несет, а может, просто ждет, что она встанет и чем-нибудь займется. Ночью, в скудном свете, он совсем смахивал на гомункула – совсем как человечек выглядел, или фея какая. Бабуля закрыла глаза и погрузилась в свои мысли. Вряд ли ему свойственно видеть свою смерть так же, как я вижу мою, думала она. Так же ясно. Даже очки не нужны.
Спала она куда лучше обычного. Да уж, когда вчера столько сил на это молоко ушло… Молоко! Мысль эта так и вспыхнула у нее в голове. Она не дала молока дубовику! Небось, сам уже все нашел и выпил?
Теплый дождь барабанил в стекла и утихал, потом снова барабанил и снова утихал. Дубовик вернулся на спинку кровати, приглядывать за заложником. Солдатику было ни хуже, ни лучше. Спал он ровно, а пах скверно. Молоко, как оказалось, все еще пребывало в башмаках. Бабуля сунула в него палец, проверить: да, уже начало чуть-чуть подкисать.