Нил Гейман – Пляска фэйри. Сказки сумеречного мира (страница 57)

А пойдет ли он? Согласится ли пройти через врата и спуститься под землю? И что скажет мать, если я приведу домой коня? Места в доме для него, конечно, хватит, но если он не понравится матери… что ж, вот и повод наконец отселиться.

Но если конь упрется и не захочет идти через врата? Что мне тогда с ним делать?

Хэнк принес мне седло (на которое и правда смотреть было больно), тонюсенький потник и потрепанную узду с потускневшими пряжками и тяжелым, острым мундштуком. Будь я лошадью, ни за что не дал бы на себя надеть хоть что-то из этого, особенно мундштук. Он наверняка будет резать язык.

Я подошел к стойлу Забияки и открыл дверь. Конь посмотрел на меня.

– Ты хорошо сегодня ел?

Он подошел к кормушке и съел зерно, которое я туда насыпал еще раньше, а потом надолго припал к ведру с водой.

И, кстати, чем я буду его кормить?

– Хочешь, помогу взнуздать его? – спросил Робин.

Я посмотрел на жалкие ошметки сбруи, которые так и держал все это время в руках.

– Вряд ли ему это понравится.

– А как ты тогда на нем поедешь?

– Поеду? – Об этом я еще не успел подумать. – Но я не умею ездить верхом.

– Ну, может, оно и к лучшему. Этот дикарь чего доброго тебя бы просто сбросил. Но если ты не собираешься на нем ездить, зачем он тебе вообще?

– Не знаю. – Я двинулся к выходу из стойла, и Забияка пошел за мной. – Спасибо тебе за все, Робин.

– Ага. Приходи еще, если понадобится работа. Тебя наймут без вопросов, Сова. Ты быстро учишься и знаешь подход.

– Спасибо.

Мы прошли мимо Хэнка – тот молча скрестил руки на груди и привалился к дверце стойла, в котором стояла Бесс, – и оказались снаружи: на холоде, во тьме, озаренной неверным светом факелов. Я повел своего коня в лес. Когда мы подошли к месту, где ждал Золотой, конь всхрапнул и встал на дыбы.

– Все хорошо, конь. Это мой учитель. Он тебя не обидит.

– Ты уверен? – поинтересовался Золотой, все еще не расставшийся с обличьем волка. – Зачем ты привел это животное, Сова?

– Я всегда этого хотел, учитель. Ты ведь и сам знаешь. Это мой конь.

– Это мой мальчик, – сказал конь.

– О, нет! – простонал Золотой.

– Послушай, конь, – сказал я, – сейчас я превращусь кое в кого, потому что нам надо добраться домой до рассвета. Вот только…

– Что ты задумал, Сова? Хочешь улететь и бросить его здесь? – спросил Золотой.

– Далеко отсюда до дома? – спросил конь.

– Лиги полторы.

– Залезай мне на спину, – сказал конь.

Я еще раз осмотрел седло, потник и узду: будет ли от них хоть какой-то прок? Нет, вряд ли. Я залез на дерево, повесил сбрую на ветку и осторожно спустился коню на спину. Он стоял спокойно. Спина оказалась широкая.

В том обличье, в котором я все еще оставался, это было странно: оказаться так высоко от земли и при этом на чем-то подвижном.

– Обними меня за шею, мальчик, – сказал конь. – А ты, волк, беги вперед. Показывай дорогу.

И конь понес меня сквозь тьму. Так мы и ехали до самых ворот: я цеплялся за это огромное, твердое, теплое существо, прижавшись щекой к его шее. Жесткая грива хлестала меня по лицу и плечам, сидеть на такой широкой спине было неудобно, да и ход у коня был тряский, так что к концу путешествия я изрядно устал и намучился, но вместе с тем был совершенно счастлив: конь разрешил мне ехать на нем верхом!

– Спасибо, – сказал я, слезая со спины коня, и тут же рухнул наземь: ноги стали как ватные и совсем меня не держали.

Конь пожевал мои волосы.

– Тебе надо учиться, – сказал он.

– Ты хочешь сказать, что можно будет попробовать еще раз?

– Да.

– О, спасибо, спасибо!

Я перевернулся на спину и потянулся к своему настоящему «я». На этот раз все получилось быстро. Я нырнул в волну преображения и вновь ощутил свои тайные силы и дары. Мир запахов воскрес, слух обострился. Легкий ветерок погладил меня по лицу и рукам. Да, так уже лучше. Гораздо лучше. Я провел рукой по волосам – снова густым! – и сел.

– Кто ты? – вскрикнул конь.

– Я – Сова, – ответил я.

– Нет! Нет! Ты больше не сын моего мальчика! – Он взвился на дыбы, ударил копытами воздух и отпрянул.

– Я – его сын, – возразил я.

– Нет! У тебя другой вкус, другой запах! Обманщик! Ты обманул меня!

– Конь! – закричал я и протянул ему руку. Он заплясал и бросился на меня, снова вскинув копыта. Золотой прыгнул и сбил меня с ног, спасая от удара.

Конь повернулся и понесся прочь в заледеневшую чащу.

По краю неба уже разливался свет. Слезы у меня на щеках замерзали на холодном ветру предзимья. Золотой перекинулся, взял меня на руки и понес через врата, домой.

Когда я проснулся, мать заставила меня одеться в лучшее и повела ко двору королевы, на праздник. В просторном зале было тепло, и все вокруг сверкало яркими, чистыми красками, радующими глаз. Повсюду красовалась работа искусных мастеров: лиственные узоры, вотканные в наши одежды; узоры цветочные, вырезанные или выложенные мозаикой на столешницах; затейливые вязи на полу и на тарелках. Запахи были легкими и приятными: пахло цветами и вкусной едой – спелыми фруктами, воздушными пирожными. Менестрели играли чудесную музыку; многие танцевали, а остальные сидели за столами по старшинству, и ели, и пили, и вели беседы.

Все мои ровесники были здесь: наряженные к празднику, они сидели со своими матерями и выглядели точь-в-точь, как старшие, только моложе и беззаботнее.

Золотого в зале не было. Он терпеть не мог такие сборища.

Я сел рядом с Хенной, моей сестрой и подругой. Полукровки – те, которые не приходились мне братьями или сестрами и носили свою человеческую суть открыто, а не прятали за спиной, – сновали среди нас с подносами из зеленого стекла, предлагая фрукты и сласти. Все угощались. Все вели себя так, будто эти подносы просто плавают в воздухе сами по себе.

Я коснулся запястья одной из служанок. Та замерла и уставилась на меня, широко распахнув желтые глаза. Уши у нее были остроконечные, как и у всех нас, глаза раскосые, подбородок узкий… но пахло от нее человеком. Служанка согнулась в поклоне – таком глубоком, что ее запястье выскользнуло у меня из пальцев, – и поспешила прочь.

Хенна смотрела на меня, не скрывая удивления.

Мы не замечали полукровок. Мы никогда до них не дотрагивались. Мы пустили их в подземную страну только из милости. И они должны быть благодарны – за то, что прислуживают в чертогах фэйри, а не роются в грязи наверху. Это низшие существа. Полулюди. Полулюди? А кто такой я, чтобы их осуждать?

Я моргнул, обвел взглядом пиршественный зал… и внезапно осознал, что нас здесь вдвое больше, чем я думал. Те, которые стояли, носили подносы, ходили среди сидящих, скользили между танцующих…

…в каждом из них – куда больше от фэйри, чем было во мне, когда я увидел лицо своего отца в зеркале Золотого.

Ни одного из них я не знал по имени. Девушка, до которой я только что дотронулся, стояла у стены и что-то шептала парню постарше, с круглыми ушами. Потом она заметила, что я на нее смотрю, и потупилась.

Где они живут, когда не прислуживают нам? Чем занимаются в свободное время? Добры ли они к незнакомцам – так же, как Робин?

Чтобы поговорить с одной из них, мне пришлось бы застать ее наедине, вдали от любопытных глаз. Я не знал, возможно ли это в принципе, но попытаться стоило.

И, может быть, это окажется проще, если я приму обличье отца.

Но это только одна из задач. Была и другая.

Я повернулся к своей сестре и подруге. Среди искусств, которые она изучала, было ткачество: Хенна брала свет, воду, воздух или огонь, а иногда – слова или музыку, и ткала из них еду, одежду и чары. Задумывалась ли она хоть когда-нибудь о нашем отце? Приходило ли ей в голову, что он тоже в свое время умел ткать – так же, как менять обличья?

Отдавала ли она себе отчет, что наш отец оставался человеком даже под покровом чар, которые мертвый король наложил на него, чтобы он смог породить наше поколение? Спрашивала ли она хоть раз свою мать или наставницу о том, каким он был?

– Пойдем сегодня ночью наверх? – шепнул я Хенне, пока все вокруг чему-то смеялись и не обращали на нас внимания. Хенна была моей лучшей подругой, моей любимой сестрой. Я хотел поговорить с ней о том, что это значит – быть детьми нашего отца.

Хенна долго молчала.

Но в конце концов ответила: