Нил Гейман – Фантастические создания (страница 24)
Даже думать о таком не хотелось. И было бы лучше, если бы этот дикий мальчик не шутил о съеденной два месяца назад детской плоти. Такие чудовищные вещи нельзя говорить даже в шутку!
На этот раз Ван Чиль не был расположен распространяться о своей встрече в лесу.
Он был хозяином и управителем этих мест — разве все эти убытки, ворованные ягнята и куры не лягут тяжелым пятном на его репутацию, если выяснится, что он все это допустил?
За ужином в этот вечер он был непривычно молчалив.
— Ты что, язык проглотил? — спросила его тетушка. — Можно подумать, ты увидал привидение.
Незнакомый с этим фразеологизмом Ван Чиль счел замечание глуповатым: если бы он увидел в своих владениях привидение, то не переставая говорил бы на эту тему.
На следующее утро за завтраком он понял, что воспоминания о вчерашней встрече все еще сильно тяготят и тревожат его. Поэтому он решил отправиться поездом в город, найти Каннингема и узнать, что тот имел в виду, говоря о диком звере в лесу. Приняв это решение, Ван Чиль частично вернул себе свою обычную жизнерадостность, и даже напевал короткую веселую песенку, неторопливо направляясь в комнату за утренней сигаретой.
Но когда он вошел в комнату, песенка резко сменилась молитвой. На диване, весьма изящно и демонстрируя преувеличенную расслабленность, растянулся мальчишка из леса. Он был, пожалуй, чуть более сух, чем когда Ван Чиль видел его в последний раз, но других изменений в его внешнем виде не было.
— Как ты посмел прийти сюда? — спросил Ван Чиль с яростью.
— Ты же сам сказал, что мне нельзя оставаться в лесу, — спокойно ответил мальчик.
— Но я ж не говорил тебе приходить сюда! Представляешь, что будет, если моя тетка тебя увидит?
Стараясь хоть как-то предотвратить катастрофу, Ван Чиль стал поспешно прятать незваного гостя, укрывая его разложенными газетами. И в этот момент в комнату вошла тетка.
— Этот бедный мальчик заблудился и потерял память. Он не знает, кто он и откуда взялся, — объяснил ей Ван Чиль с отчаянием, в ужасе бросая взгляды на бродягу и боясь, что тот сейчас выкинет еще что-нибудь в свойственной ему непосредственной манере.
Мисс Ван Чиль очень заинтересовалась происходящим.
— Возможно, на его белье есть метки, — предположила она.
— Большую часть белья он тоже, видимо, потерял, — сообщил Ван Чиль, придерживая лист «Морнинг пост» на том месте, которое совсем не предназначалось для глаз его тетушки.
Голое бездомное дитя вызвало у мисс Ван Чиль такое же горячее сочувствие, как потерявшийся котенок или брошенный щенок.
— Мы должны сделать для него все, что сможем! — решила она.
И тут же в дом священника был отправлен гонец, который вернулся с набором одежды и необходимых аксессуаров — рубашек, туфель, воротничков и прочего. Одетый, вымытый и причесанный, мальчик, по мнению Ван Чиля, оставался все таким же жутким, но тетя сочла его милым.
— Нам нужно как-то называть его, пока мы не выясним, кто он на самом деле, — сказала она. — Габриэль-Эрнест, я думаю, подойдет. Это хорошее, приличное имя.
С этим Ван Чиль согласился, но в глубине души очень сомневался, что они пригрели «хорошее, приличное» дитя. Его опасения только усиливал тот факт, что его солидный, спокойный пожилой спаниель пулей выскочил из дому при появлении мальчика и теперь упорно прятался в дальнем конце фруктового сада, дрожа и поскуливая, а канарейка, обычно усердная в вокальном плане, как сам Ван Чиль, ограничивалась теперь лишь слабым испуганным писком.
Ему еще больше не терпелось теперь переговорить с Каннингемом и узнать у него все подробности.
Когда он отбывал на станцию, его тетя как раз договаривалась о том, что Габриэль-Эрнест поможет ей развлекать юных учеников ее воскресной школы сегодня днем.
Каннингем поначалу был не расположен к общению.
— Моя мать умерла от болезни рассудка — объяснил он, — так что вы должны понимать, почему я не хочу распространяться о том, несомненно фантастическом, явлении, которое я мог видеть… или думать, что видел в вашем лесу.
— Но что вы видели? — настаивал Ван Чиль.
— То, что, как мне кажется, я видел, было чем-то столь исключительным, что ни один разумный человек не сможет утверждать с уверенностью, что это было на самом деле. Я стоял в последний вечер своего пребывания у вас, наполовину спрятанный изгородью, у ворот фруктового сада, глядя на свет умирающего заката. Внезапно я заметил голого мальчика. Наверно, он купался в каком-то водоеме по соседству, решил я. Он стоял на холме и тоже смотрел на закат. Его поза так напоминала какого-то дикого фавна из языческих мифов, что я мгновенно захотел использовать его как модель и позвал. Но в этот момент солнце скрылось из виду, все оранжевые и розовые оттенки света исчезли, и вокруг все стало холодным и серым. И произошла поразительная вещь — мальчик тоже исчез!
— Что? Просто исчез? — изумленно спросил Ван Чиль.
— Нет, и это самая чудовищная часть моего рассказа, — ответил художник. — На открытом холме, где секунду назад стоял мальчик, теперь был огромный волк, черного цвета, со сверкающими клыками и жестокими желтыми глазами. Вы можете подумать…
Но Ван Чиль не стал тратить время на что-то столь бесполезное в этой ситуации, как раздумья: он уже бежал к станции так быстро, как только мог.
Идею дать телеграмму он отбросил сразу. «Габриэль-Эрнест — оборотень!» — этот текст явно не решил бы проблему: его тетя могла подумать, что это какое-то зашифрованное сообщение, для которого он забыл выдать ей ключ, — а значит, его единственной надеждой было успеть домой до заката. Кеб, который он поймал на обратном пути от железнодорожной станции, вез его с выводившей из себя медлительностью по проселочным дорогам, розовым и лиловым от лучей заходящего солнца.
Тетя убирала недоеденный джем и пирог со стола, когда он ворвался в дом.
— Где Габриэль-Эрнест? — он почти кричал.
— Он повел домой малыша Туупа, — сказала его тетя. — Было уже поздно, и я подумала, что малышу небезопасно будет возвращаться домой одному. Прелестный закат, не правда ли?
Но Ван Чиль, обычно неравнодушный к красоте заходящего солнца, сейчас не поддержал эту приятную тему.
На скорости, которую ему вряд ли удавалось развивать когда-либо раньше в своей жизни, он несся по узкой тропинке, ведущей к дому Туупов. С одной стороны несла свои воды река, с другой возвышались голые холмы. На горизонте еще виднелась огненная кромка солнца, и за поворотом Ван Чиль должен был вот-вот увидеть тех, кого преследовал.
Потом моментально и неожиданно все краски вокруг выцвели и пейзаж окрасился серым.
Ван Чиль услышал громкий крик и остановился.
Что было дальше — никто не знает. И никогда не узнает.
Никто и никогда больше не видел малыша Туупа и Габриэля-Эрнеста, но одежду паренька нашли раскиданной на дороге, что заставило всех подумать, что ребенок упал в воду, а парень бросился за ним в тщетной попытке спасти. Ван Чиль и несколько рабочих, бывших поблизости в это время, свидетельствовали, что слышали громкий крик ребенка прямо рядом с тем местом, где нашли одежду. Миссис Тууп, у которой было еще одиннадцать детей, смирилась с утратой, а вот мисс Ван Чиль искренне оплакивала своего потерянного найденыша. По ее инициативе в церковном приходе была установлена мемориальная доска «Габриэлю-Эрнесту, неизвестному мальчику, храбро пожертвовавшему своей жизнью ради другого».
Ван Чиль почти всегда шел на уступки своей тетушке.
Но категорически отказался поставить свою подпись на этой мемориальной доске.
Э. Несбит
Какадукан, или Двоюродная бабушка Уиллоби
Уши у Матильды стали красные и блестящие. И щеки тоже. И руки тоже покраснели. А все потому, что Придмор вымыла ей лицо и уши. Это было не обычное умывание, когда тебе становится приятно оттого, что ты теперь чистая. Нет, Придмор умыла Матильду «как следует». А когда тебя умывают «как следует», кожа горит и саднит и начинаешь жалеть, что ты не бедненькая маленькая дикарка. Ведь маленькие дикари ничегошеньки не понимают и бегают на солнце совсем раздетые, а в воду лезут не мыться, а только спасаться от жары. Матильда ужасно огорчалась, что родилась в Брикстоне, а не среди дикарей.
— А маленьким дикаркам, — сказала она, — не моют уши до дыр. И еще дикарок не одевают в новые платья, которые колют подмышки и врезаются воротником в шею. Правда, Придмор?
Но Придмор лишь буркнула:
— Чепуха и чушь! — Помолчав, добавила: — Да перестань же дергаться, господи ты боже мой!
Придмор была гувернанткой Матильды. Порой Матильде казалось, что с Придмор нет никакого сладу.
Матильда была права: в диких племенах дети не носят платья, от которых болит все тело. Более того, маленьких дикарей не умывают и не причесывают с остервенением, не заплетают им неистово волосы, не напяливают на них перчатки и башмаки, не обливают их ненавистью и не везут на конке в Стретем в гости к их двоюродным бабушкам Уиллоби. Это было уготовано только Матильде. Поездку затеяла ее мама, Придмор собрала Матильду в дорогу, а Матильда покорилась, сознавая, что сопротивление бесполезно.