Ниль Блэк – Vendida (страница 26)

— Ты похожа на ангела, — любуется ею мужчина. — Это пугает, ведь мир безжалостен к своим хрупким детям.

— Я не ангел, — задевают его слова Фелисию, ведь получается, он считает её слабой. — Вы моё резюме не читали?

— Прекрати выкать, не читал, не собираюсь, — хмурится Наварро. — Мне не интересно, что там написано, ведь что надо ты можешь рассказать сама.

— Просто знай, что я далеко не ангел, — хмыкает Фелисия, допивая свой кофе.

— Что же ты натворила? — выгибает бровь мужчина. — Забыла цветы полить?

— Не смешно, и не скажу.

— Скажи, ведь это точно нечто несерьёзное, а серьёзное и так будет в твоём деле. Я не беру на работу преступников, — холодно говорит Наварро, и девушка ёжится.

— Я была трудным подростком.

— Не верю, ты всё равно ангел.

— Неправда! Я даже в участке была, мне грозила колония за порошок, — выходит как бахвальство тем, чем гордиться не стоило бы, и Фелисия прикусывает губу.

— Употребляла? — моментально мрачнеет Наварро.

— Нет, то есть, не успела, вовремя получила и соскочила, — уже жалеет, что открыла рот Фелисия. — Поэтому отец у меня строгий, я живу, как в плену, и, думаю, за этот вечер тоже получу.

— Не получишь, ты не сделала ничего плохого, — заверяет её Наварро, и Фелисия ему верит.

Наварро, извинившись, отвечает на звонок, а Фелисия уходит воспоминаниями в допросную, которая до сих снится ей в кошмарах. Она как вчера помнит, как, дрожа от страха и порошка в крови, сидела в одиночестве в чёртовой комнате, сужающейся до размеров гроба, и ждала вердикта. Точнее, ждала, что отец решит вопрос и вытащит её, потому что от мысли, что она может оказаться за решёткой даже на сутки, Фелисию выворачивало от страха. Она никогда не забудет пережитые ей в ту роковую ночь эмоции и то, как она сидела в неведении почти три часа, уставившись на стекло в допросной, и представляла, как по ту сторону стоят издевающиеся над ней полицейские, которые в пути были с ней очень грубы, и чуть ли не плакала. Это был отличный урок, после которого Фелисия больше и мысли не допускала вернуться к наркотикам.

— У тебя есть любимая книга? — убедившись, что Фелисия снова с ним, спрашивает Наварро.

— Их две, и обе принадлежат Достоевскому — «Преступление и наказание» и «Братья Карамазовы». Вы из тех, кто делает выводы о человеке по тому, что он читает? — щурится Фелисия.

— Нет, просто хочу тебя узнать. Огромное заблуждение — судить человека по его увлечениям и любимым книгам. Я встречал тех, кто цитировал величайшие умы и был туп как пробка, и тех, кто школу не закончил, но проворачивал аферы, которые другим и не снились, — усмехается Наварро. — Первая книга — моя любимая. Я часто возвращаюсь к ней, размышляя о раскаянии и искуплении или думая о том, оправдывает ли высшая цель преступление.

— И как думаете?

— Оправдывает.

— Категорично, — нервно усмехается Фелисия и решает, что пора заканчивать ходить вокруг да около и нужно брать быка за рога. — Так зачем вам узнавать меня получше, дарить ВИП-билеты на концерт и вообще привозить сюда? Я всего лишь одна из тысячи ваших работников.

— Как думаешь зачем? Ты же не глупая, — и снова этот взгляд, пробирающийся под кожу.

— А ты конкретный, — довольно улыбается Фелисия, не скрывая радости от услышанного. Значит, это правда — он ей увлечён. Фелисия, несмотря на все свои предыдущие заслуги на любовном фронте, сомневалась в том, что привлечёт внимание этого мужчины, а сейчас она чувствует, как в ней разом все поры раскрываются и дышать становится легче.

— Я спросила, потому что у тебя могут быть проблемы, если нас увидят, — уже смелее продолжает девушка.

— У меня проблем не будет. Почему я не могу пригласить на ужин своего работника?

— Ну, слухи, сплетни, зачем вам это…

— Запомни, я не делаю того, чего не хочу. Никогда, — отрезает Наварро. — А тебя я хочу, — не тянет время на прелюдии, прицельным и прямо в лоб выстреливает. Фелисия, которая наблюдала за тем, как им наливают лимончелло и поджигают свечу на маленьком, выглядящем аппетитно торте с клубникой, аж воздухом поперхнулась. Давящая тишина между ними длится минуту, Фелисия пытается собрать воедино мысли, а Наварро следит за её лицом, словно читает на нём ответ на своё заявление. Ответ утвердительный.

— Это ведь итальянский ликёр, я его пробовала, вкусный, — тянется за стаканчиком наконец-то оклемавшаяся Фелисия. — Я, кстати, знаю итальянский, — решает похвалиться девушка, ведь, как бы там ни было, Наварро её босс, и лучше ему не думать, что в её личном деле только её падения.

— Интересно, зачем ты его изучала? — выгибает бровь мужчина.

— Поддалась влиянию подруги, — пожимает плечами наконец-то расслабившаяся в его присутствии Фелисия. Как бы её ни удивляла напористость мужчины, она благодарна ему, что тот сразу объявил о своих желаниях и частично снял напряжение между ними.

— Понятно. Загадай желание, — двигает торт к ней Наварро. — До конца твоего дня рождения ещё больше двух часов.

Фелисия, которая польщена его внимательностью, ведь он уже подарил ей чудесный вечер и можно было бы обойтись без торта, прикрывает веки и задувает свечу.

— Что ты загадала? — с улыбкой спрашивает Наварро.

— Если я скажу — не сбудется, — бурчит смущённая девушка.

— А как мне его исполнить, если я не знаю, чего ты хочешь.

— Ты правда очень добр ко мне, и я уважаю то, что ты чётко озвучил свои желания, но не думай, что из-за пары красивых жестов я разденусь и лягу на этот стол, — у Фелисии даже взгляд меняется, а в Наварро не дремлющий с момента их первой встречи зверь желания в экстазе бьётся.

Вот она, та самая девочка, увидев которую, Наварро моментально распознал своё. Вся эта притворная покорность, пугливый взгляд и нерешительность — маска, которая уже срослась с Фелисией, и как хорошо, что именно этим вечером она решила её с себя содрать. Фелисия же не только рада, она ещё и удивлена, ведь последние годы она даже мысленно к своему настоящему «я» возвращаться боялась, а оказалось, ей безумно сильно не хватало перестать быть удобной и стать собой. Правда, маску отдирать пришлось с кожей.

— Нет, я даже думать так о тебе не хочу, ведь я люблю загонять добычу. Брать то, что идёт в руки само — неинтересно, — подавшись вперёд, говорит Наварро.

— Только у меня к тебе просьба, не обижайся, не надумывай, сразу говори, что не так, и отвечай, если я спрашиваю. Я опускаю прелюдии, они — трата времени, и это очередное доказательство моего уважения к тебе, ведь ты большая девочка, понимаешь, к чему я веду. Если мои слова доставили тебе дискомфорт, я прошу прощения. А теперь улыбнись.

— Это приказ? — нахмурившись, смотрит на него Фелисия.

— Это просьба. Приказ ты переспрашивать не будешь.

Полёт в Картахену проходит спокойно. Фелисия еле держится, чтобы не заснуть. Её разморило вкусной едой и вином, а в салоне самолёта приглушённый свет и тишина, и спать хочется безумно. Наварро сидит напротив, пьёт коньяк, наблюдает за ней. Ближе к Картахене мужчина берёт с подноса подошедшей стюардессы чёрную бархатную коробочку и, передав её Фелисии, говорит:

— С днём рождения.

— Это подарок? — не спешит тянуться за коробочкой Фелисия, и мужчина кивает.

— Не стоило, вы уже подарили мне чудесный вечер, — мнётся девушка, но Наварро настаивает, чтобы она его взяла. Фелисия, подняв крышку, смотрит на наручные часы, камни на которых красиво переливаются под искусственным светом, и недовольно дует губы.

— Это Chopard Emerald, обычно у них инкрустация бриллиантами вокруг циферблата, но по запросу они добавили изумруды. Ты знаешь, что я занимаюсь изумрудами, и мне кажется, их цвет идеально оттеняет тёплый тон твоей кожи, — говорит Гильермо.

— Спасибо, конечно, я оценила щедрость твоего жеста, но я их не приму, — захлопывает крышку коробочки Фелисия и протягивает мужчине. — Не в моём вкусе.

— Значит, не понравилось? — почти незаметный оскал трогает губы Наварро.

— Не мой стиль, — спокойно отвечает Фелисия.

— А я отказов не принимаю.

— Я не приму подарок, — всё равно возвращает ему коробочку Фелисия. — Попробуешь ещё раз, у тебя будет шанс, — совсем снисходительно добавляет, и, кажется, именно в этот момент охотник сполна осознаёт, что выбрал жертву себе по уровню.

— Я думал, такая красивая девушка знает, как вести себя, когда ей делают подарки. Или их тебе никогда не дарили? — подначивает её Наварро.

— Дарили, и много, и цветы, и подарки, но это не значит, что я принимала всё, я капризная, — невозмутимо отвечает подпитываемая годами всеобщего поклонения Фелисия, а Наварро, усмехнувшись, подзывает стюардессу и, передав ей коробочку, просит оставить её себе.

— Ты подарил ей мои часы, — плохо скрывает злость девушка.

— Я же сказал, я отказов не принимаю, но ты со мной только знакомишься, и я уступлю сегодня. Значит, ты с характером, так даже интереснее.

До аэропорта Фелисия больше ничего не говорит, она обдумывает вечер и не может понять, чего в ней больше: восторга или некого дискомфорта, учитывая, что они оба играют в пока ещё не понятную, но явно опасную игру.

— Не надумывай ничего, — уже у поджидающего их автомобиля говорит Наварро, и Фелисия аж вздрагивает.

— О чём ты?

— Я слышу твои мысли, выключи их. Я лишил тебя твоего праздника, захотел тебе подарить новый, вот и всё. Не нужно рассматривать каждое моё слово или действие под микроскопом, — лично открывает для неё дверцу Наварро.