Ниль Блэк – Гукюн (страница 11)

– Не трогай ее, – сплёвывая на пол густой комок крови, молит Дьявола Джисон.

– Не слышу, – лениво тянет Гуук.

– Прошу тебя, отпусти ее, она не виновата.

– Твой отец лишил меня семьи и дома, хотя ни я, ни мой брат ни в чём, кроме того, что носили фамилию Джеон, виноваты не были, – встаёт на ноги Гуук и медленными шагами направляется к нему. – А эта девчонка носит твою фамилию. Сейчас ты понаблюдаешь за тем, как я ее по кругу пущу, всем воинам попробовать дам, если, конечно, после этих троих она выживет, – улыбается мужчина и поворачивается к взвывшему от боли своему воину. Он видит, как мужчина, до этого прижимающий к полу девушку, придерживая рукой стремительно окрашивающееся в красный горло, заваливается на бок. Пока другие воины заняты раненым товарищем, девушка, опираясь на локти, сплёвывает на пол чужую кровь.

– Да ты безумна, – зачарованно выдыхает Гуук, любуясь пугающей и одновременно притягивающей картиной, на которой одна мелкая безоружная девчонка зубами чуть не вырвала глотку рослого, наученного войнами воина. На миг их взгляды пересекаются, интерес сталкивается с ненавистью, Гуука ударной волной чуть с ног не сбивает.

Дьявол в замешательстве, он не знает, ему этой девушке похлопать или казнить приказать, и завороженного взгляда от нее оторвать не в силах, в ее сторону двигается. Почему она такая интересная, почему огонь в ее глазах огню Гуука, из самой преисподней, не уступает, почему в этой богом забытой дыре, которую он раньше домом называл, он человека с булатным стержнем вместо позвоночника, как и у себя, встретил, только Гуук свой стержень из года в год, скитаясь, ковал, эта девчонка за одну ночь другой стала. Слишком много почему, и Гуук знает ответ на каждый. Потому что жизни в этих глазах, даже сейчас, на самой грани – океан, пусть Гуук его никогда не видел, в то, что выглядит он именно так, не сомневается. Потому что в зажатые кулаки, где ногти в первую очередь на ее же коже следы оставляют, столько силы вложено, сколько ни в одном из здесь собравшихся воинов не наблюдается. Потому что она разбитая, поверженная, в своей же крови по полу размазана, буквально на ниточке, то ли от обморока, то ли уже от смерти висит, но эти потрескавшиеся, уже покрывающиеся корочкой губы не размыкаются, ни одной просьбы или мольбы не выдают. Потому что Дьявол не только ее дурманящий голову запах переспелой сливы, он ее силу духа чувствует. Гуук щелчком пальцев на колени весь город поставить может, а ее ни оружие, ни люди, – ничего не берёт. Эта девушка потрясающая, и интерес в Гууке из тлеющих угольков в огромное пламя его внутренности лижущее превращается. Он смотрит в глаза самого тёмного меда и давит в себе восхищение чужой стойкости, заменяет его злостью на неподчинение и идёт к ней. Раненого выводят наружу, остальные, увидев Гуука, сразу же отступают.

– В руки, значит, не даёшься, – облизывает губы Гуук и, нагнувшись, ловит за щиколотку пытающуюся отползти девушку, примеряет пальцы, как браслет, тонкую ножку обхватывает, зверь в нём от первого прикосновения, как проткнутый сотней игл, дёргается. – Знаешь, – давит ладонью на ее живот, пригвождая к месту, – на всех управа найдётся, и даже на тебя, дикарку.

Он нарочно медленно водит ладонью по обнаженному телу, поднимается к груди, пальцем прямо от выемки меж ключиц вниз до пупка спускается, откровенно тем, как под его руками чужое тело подрагивает, наслаждается. Юна уверена, могла бы она его взглядом убить, то Гуук сейчас в чудовищной агонии бы метался. Она всю свою ненависть, всю ярость в свой взгляд вкладывает, но Дьявола он только возбуждает и призывает. Гуук сам себя испытывает, насколько далеко он готов зайти, думает, когда у него в руках одна сплошная непредсказуемость с глазами, как у той красивой лисы, которую он пару месяцев назад на охоте стрелой к дереву прибил. Эта ненависть и огонь, которые ему посылает девушка, Гуука только веселят, ведь рождённому в огне он не страшен. Эта девчонка от одного сильного удара дух испустить может, но как она боролась, как так и не позволила к ней прикоснуться, более того, чуть не лишила армию Дьявола воина. Гуук ей восхищается, красотой любуется, а ее запах ноздри обжигает.

Он обхватывает руками ее бёдра, Юна издаёт рык, Гуук смех давит, на себя девушку тянет. Он разводит ноги плюющейся и кусающейся девушки, из уст которой льётся поток ругани, молча слюну с лица утирает. Юна продолжает отбиваться, но Гуук смыкает пальцы на ее горле и, приподняв ее голову, прикладывает пару раз затылком о деревянный пол не столько, чтобы отключить, сколько лишь бы усмирить, чтобы она так отчаянно биться перестала, а Гуук ей больнее делать. В глазах темнеет, но Юна сознание не теряет, она так же перед собой чёрную бездну видит и чувствует, как холодный вечерний воздух лижет ее обнаженную кожу.

Почти все силы ушли на борьбу с теми воинами, Юне кажется, у нее кости внутри все изломаны, где-то даже в порошок стёрты, от того, как болит челюсть, хочется выть, но она всё равно просить не будет. Она и без Джисона поняла, что сегодня они умрут, так почему умирать, видя торжествующую улыбку на отвратительном ей лице. Юна так просто не сдастся, она вновь подаётся вперёд, бьёт его лбом и не останавливается, даже получив обжигающую пощёчину.

Страха больше нет. Там, на самой грани, когда ещё секунда и можно закрыть глаза навеки, бояться уже поздно. Попробовав человеческую кровь тем более. Она бы тому воину горло сгрызла, если бы ее ударом не оглушили. Юна не знает, кто это и чего он от них хочет, но живым отсюда не выйдет, уверена. В глазах этого мужчины море чёрное, никаких волн, сплошной штиль. Его абсолютно безэмоциональное лицо, хладнокровие, с которым он кромсал Джихёна, его взгляд, в ещё живом человеке кости обугливающий, – Юне век жить, его не забыть, по ночам в холодном поту от кошмара просыпаться, отпечатки его рук со своего тела ножом вырезать, но не избавиться. Гуук ее грубо ласкает, ладонями по бёдрам, животу проводит, и под каждым прикосновением, Юне кажется, нарывы образуются, кожа расходится, будто она прямо сейчас на этом полу на куски распадётся, и никто в этой вселенной ее обратно в единое целое не соберёт. Этот воин не человек, он посланник Сатаны, и Юна делает последнюю попытку, свойственную всем грешникам – притворяется.

Она расслабляется, слышит мерзкое «хорошая девочка», тянется руками к его бокам. Джисон прикрывает веки, не в силах смотреть на то, как мучается так и не ставшая его девушка, но его бьют по лицу и следом выливают на голову ушат воды выполняющие поручения своего господина воины. Юна в сторону жениха не поворачивается, она поглаживает спину мужчины, вдавливающего ее в пол и заставившего обвить его ногами, и изучает туманным взглядом покрытый цветочными узорами потолок.

Когда Гуук касается губами ее шеи, параллельно пальцами водя меж ягодиц, Юна его приобнимает, вызывая довольную ухмылку на лице мужчины, и выхватывает его кинжал, висящий на боку, но замахнуться не успевает. Гуук перехватывает ее руку, прижимает к полу и, отобрав кинжал, вонзает его в ладонь девушки. Лезвие проходит насквозь и вбивается в пол, вырвав из Юны истошный крик боли.

– Я же предупреждал, что теряю терпение, – вспышками выводится где-то в сознании Юны слова мужчины, которые сквозь густой туман до нее с запозданием доходят.

Юна от разливающейся горящим свинцом боли в руке не дышит, воет внутри так, что уши закладывает, но правой всё равно продолжает бить его по плечу. Ни единого слова, ни мольбы, только монотонное битьё по его груди и беззвучные слёзы, которые бриллиантовыми каплями разбиваются о пол и мешаются с кровью, прокладывая причудливые дорожки на дереве. Она будто умирает, и смерть ее самая чудовищная – она никак не наступит. Юна умирает словно уже час, она уже даже мечтает отдать Богу душу, лишь бы перестать на себе его тяжесть, а между ног его руки чувствовать, но высшие силы сегодня заняты другими, оставляют несчастную девушку в руках зверя, буквально распятой на полу гостиной жениха, но не под женихом. Даже если все армии мира объединятся, вся земля Гууку войну объявит, он ее не отпустит, бессильное тело не оставит – Юна это понимает. За Гуука Ад воевать будет, и пусть семья Юны религиозной не была, она молится. Она сама не знает, к кому обращается, но пощадить, спасти просит, сама же своим мыслям улыбается, против Сатаны никому не выстоять, понимает. Ее к такому не готовили, ее всю жизнь в шелках и обставленной прислугой держали, почти все желания выполняли, знала бы Юна, что на окровавленном полу дух испустит, не рождаться бы выбрала. Потому что очень больно, больнее разбитых коленей и вывиха, когда она впервые с коня упала, больнее случайного ранения, когда она сама на меч брата напоролась, больнее даже той проклятой ночи, когда мама умерла. Сейчас будто всю боль мира в один сосуд собрали и его разом на голову Юны обрушили, оставили ее одну с ней справляться. Ее убийца лучший в мире, Юна ему мысленно аплодирует, так искусно и так чудовищно человека пытать, последние минуты на земле в сущий ад превратить, уметь надо. Самый счастливый день Юны – самый несчастный. Она словно вывернута наизнанку, нет защитного слоя и каждый миллиметр тела болит и кровоточит, а этот Дьявол ее страданиями упивается. Очень хочется выть и себе «скоро утро» говорить, но лучше его не встречать, потому что больно так, что каждая следующая минута – страшная пытка, пусть всё закончится до рассвета.