Николай Жевахов – Очерки русского благочестия. Строители духа на родине и чужбине (страница 27)

Ее последние слова и касались этой записки. Страдания ее постепенно увеличивались. При всем том княжна не отказала никому, кто приходил к ней, чтобы проститься с нею навеки.

Последние дни ее навещал каждый день Преосвященный Кирилл Гдовский.

«Живо помню, – пишет Е. А. Воронова[57], – одно из его последних посещений княжны; оно продолжалось долго, а состояние ее здоровья тогда было очень плохо, ожидали со дня на день ее отшествия к Господу. Я находилась в соседней комнате. Когда Владыко вышел наконец из комнаты болящей, лицо его имело светлое выражение. «Я молился по просьбе Марии Михайловны вместе с нею, – сказал он, – о Льве Николаевиче Толстом».

Даже в такие минуты, когда Мария Михайловна испытывала предсмертные муки, ее самоотверженная душа не переставала заботиться о спасении чьей-нибудь души.

А муки ее плоти были тогда очень велики. Рана на груди разрослась до того, что проела ее насквозь, она лежала на сплошной ране, ребра обнажались. И при этом ни ропота, ни жалоб. Только в самые предсмертные свои часы, когда благословляющая рука митрополита Антония легла на ее исстрадавшую голову, ее холодеющие уста прошептали: «Я очень страдаю».

Очень знаменательны и трогательны были последние моменты земной жизни Марии Михайловны.

– Христос воскресе из мертвых, смертью смерть поправ… – проговорила старица и вдруг смолкла.

– И сущим во гробех живот даровав, – закончил преосвященный Кирилл, присутствующий здесь.

Всегдашнее желание Марии Михайловны было, чтобы Митрополит благословил ее исход из этого мира, исполнилось – он посетил ее за несколько часов до ее кончины.

Указав на молитву Марии Михайловны о Толстом, нельзя не вспомнить добрым словом ее непрестанную молитву не только о живых и усопших, но и о всех тех, кому предстояло в скором времени предстать пред лицом Господа – о всех умирающих. Вообще, непрестанной заботой княжны, выражением, так сказать, всего ее существа, была молитва о спасении души всех людей, всех без изъяна, созданных по образу и подобию Божию. Она страшилась, чтобы не затемнился этот образ в чьей-нибудь душе, чтобы не предстала она не очищенной перед Божиим судом, и, потому, каждый день утром и вечером молилась за тех, кому предстояло в этот день или ночь умереть. У нее были для них и особенные молитвы. Молитва для Марии Михайловны была ее жизнь, ее дыхание. Нередко она просила помолиться за кого-нибудь и тех, кто ее навещал. Придешь к ней, поздороваешься, хочешь заговорить о деле, за каким пришла, и… взглянув на ее лицо, остановишься.

– Вот что, милая, – скажет она, – такая-то душа требует молитвы за нее. Помолимся прежде милосердному Господу за нее, а потом я вас выслушаю.

Какое светлое выражение принимало лицо милой старушки в эти минуты ее молитвенного общения с Богом – получалось впечатление, что ее душа в это время отделяется от своей измученной плоти и непосредственно стоит перед Господом. Думаю, что все те, кому приходилось молиться за кого-нибудь вместе с Марией Михайловной, испытывали это же чувство».

Накануне смерти, в 8 часов вечера, навестил Марию Михайловну Митрополит С. – Петербургский Антоний.

Владыка долго оставался у постели умирающей, читал ей вслух любимые места из Евангелия и Посланий. Единственные слова, какие она могла уже выговорить ему, были: «Тяжко страдаю».

Скончалась Мария Михайловна, окруженная близкими, родными и друзьями.

Необычную картину представляла собою ее квартира в день ее кончины. Вся в белом лежала она в гробу, усыпанном белыми цветами… Стены комнаты были сплошь задрапированы белой материей, и эта обстановка так красиво и поэтично говорила не о смерти, а о воскресении. У гроба – любимый образ Спасителя, кисти знаменитого в свое время Макарова.

Ее последнею волею было, чтобы отпевали ее в церкви Литовского замка…

Торжественная архиерейская служба среди ярко освещенного храма и пробивавшихся лучей солнца и кроткий лик покойницы, утопавшей в белых одеждах и белых цветах, вызывали какое-то необычайное чувство благоговейного сознания, что это не обычная смерть, а настоящий переход в лучшую жизнь истинно верующей души, соединение с Христом, которому покойная так радостно послужила всю жизнь. Эта мысль нашла прекрасное выражение в надгробной речи архиепископа Антония Волынского, подчеркнувшего значение личного подвига, степень своего личного участия в нем, высоту личной жертвы…

И, может быть, не один из присутствовавших на отпевании усопшей княжны, глядя на покойницу, подумал со вздохом: «Она давала всем всё – и ничего, ничего не брала от окружавших ее, ничего не просила для себя…».

За железными решетками, отделяющими церковь от тюремных помещений, толпились тюремные сидельцы… Они плакали и, скрывая свои слезы, низко кланялись и крестились быстро, нервно. Было больно смотреть на них в эти моменты переживаемого ими горя…

Солнечные лучи, пробиваясь чрез окна, бросали снопы света, на фоне которого дым кадильный рисовал причудливые узоры… Окутанные густой пеленою дыма, свечи нерешительно мерцали, нервно вздрагивая…

«Как странна судьба этих людей, – думал я… – При жизни их никто как будто не замечает, никто не поддержит в борьбе, может быть, никто даже не заметит этой борьбы, не облегчит скрытых страданий… Но, вот они сомкнули глаза, сомкнули навеки, ушли от нас и… какою жгучею болью в сердце отзывается в нашем сознании это прежде не сознаваемое, а теперь кажущееся непростительным равнодушие, безучастие к ним»…

Тело ее перевезено в село Бурики, Псковской губ., и похоронено в ограде церкви при основанной ею общине сестер милосердия.

Приводим надгробное слово настоятеля Бурикской церкви при основанной княжною М. М. Дондуковою-Корсаковою общине сестер милосердия, священника о. Василия Сергеевского и слово настоятеля церкви при санкт-петербургской одиночной тюрьме о. Леонида Богоявленского.

Слово священника о. Василия Сергеевского пред погребением княжны М. М. Дондуковой-Корсаковой, 17 сентября 1909 года

Не напрасно собрались слушатели благочестивые ко гробу умершей и по жизни благочестивой княжны Марии Михайловны. Многому и полезному можем мы научиться у сего гроба.

Чтобы быть человеком благочестивым и угодным Богу, надобно иметь в уме и делах небесное настроение, т. е. чем бы мы ни занимались, что бы ни делали в жизни – мы постоянно должны иметь в виду небо, постоянно помышлять и стремиться к вечной небесной жизни, которая и есть единственно истинная жизнь наша. Сам Иисус Христос призывает нас к небесному настроению; Он говорит:

– Не скрывайте себе сокровищ на земле, иде же червь и тля тлит и иде же татие подкапывают и крадут; скрывайте же себе сокровища на небеси, иде же ни червь, ни тля тлит и иде же татие не подкапывают и не крадут. Иде же бо есть сокровище ваше, ту будет и сердце ваше. (Мтф. 6. 19–21).

И умершая раба Божия княжна Мария, всегда помня эти слова Иисуса Христа, постоянно воспитывала в себе небесное настроение; она, что имела, отдавала всё на пользу бедствующего человечества.

О себе, о своем покое, о здоровье она столько не заботилась, сколько о страждущих людях, подвергшихся как болезням, так и разного рода преступлениям. Одним словом, вся жизнь ее была посвящена заботе о помощи ближним и чем-либо судьбою угнетенным.

Проводя свою жизнь в таком небесном настроении при истинной вере в Иисуса Христа и добрых делах, она усердно посещала храм Божий, приходила всегда к началу службы и несчастием считала для себя тот день, когда почему-либо не приходилось ей побывать на службе Божией, особенно за литургией, а в воскресный день не причаститься Св. Тайн Тела и Крови Христовой (по обычаю) подобно древним христианам.

Такая примерная и благочестивая жизнь ее дает нам повод надеяться, что она займет место среди блаженствующих праведников, а если чего и недостало к полному ее очищению, – ведь человек в сей жизни не может быть совершенным – то будем надеяться, что Св. Церковь, а с нею вместе все родственники, все сестры милосердия устроенной ею Общины и все облагодетельствованные ею будут молиться об упокоении души ее в обителях Отца Небесного.

Иди же, раба Божия, княжна Мария, в вечные обители: и если сподобишься стать в сонме Святых, окружающих Престол Божий, не оставь нас своим ходатайством перед Господом, да сподобимся и мы после сей суетной жизни при истинной вере в Иисуса Христа – христианской кончины и предстояния со святыми. Аминь.

Слово в день молитвенного поминовения княжны М. М. Дондуковой-Корсаковой в храме при С. – Петербургской Одиночной Тюрьме, произнесенное настоятелем церкви, священником Леонидом Богоявленским 20 сентября 1909 года, после заупокойной литургии и пред началом панихиды об упокоении ее души

«В темнице бех, и приидосте ко Мне». (Мф. 25, 36)

В ночь на 15 сентября в преклонном уже возрасте скончалась княжна Мария Михайловна Дондукова-Корсакова. Нельзя пройти молчанием это дорогое имя, нельзя не сказать в этом тюремном Св. храме в память ее хотя бы несколько слов, нельзя потому, что личность и деятельность покойной тесно связана с жизнью многих наших тюрем и, в частности, нашей одиночной тюрьмы. Принадлежавшая к блестящей аристократической семье, обладавшая громадным состоянием, отличавшаяся к тому же, как говорят, необыкновенной в молодости красотой, покойная княжна имела все данные, чтобы устроить свою судьбу так, как устраивают тысячи, находящиеся в положении, подобном ей. Но не манил ее тот мир, к которому она принадлежала по своему рождению, не прельщали ее и те блеск и пышность, которыми она легко могла бы себя окружить. Она раздает всё свое состояние, отказывается от блестящего положения, предлежавшего пред ней, и всю себя она отдает на служение Христу, на служение меньшим Его братьям, заключенным в тюрьмах. «В темнице был и посетили Меня» (Мф. 25, 36) – вот слова Господа, которые с полным правом мы можем отнести к почившей княжне. С какою действительно необыкновенной любовью служила она заключенным в тюрьмах, которых она не иначе называла, как «дорогие мои заключенные». Она не различала ни уголовных, ни политических, ни правых, ни левых, ни тяжких, ни легких преступников. Все одинаково были предметом ее любви и внимания. И если русский народ именует заключенных несчастными, то покойная княжна, по справедливости, может быть названа лучшей выразительницей этого высокого и истинно христианского взгляда на заключенных. Не было, кажется, той жертвы, которую она не принесла бы для заключенных, не было таких лиц и такого места, куда она не поехала бы для ходатайства за них, терпеливо, нередко часами, ожидая своей очереди, чтобы быть принятой и выслушанной. Я не говорю уже о той помощи, оказать которую лежало в ее возможности и средствах, таковы, например, денежные и другие материальные пособия. Здесь ее любовь, по-видимому, не знала ни границ, ни пределов. Раздав состояние, она и те небольшие суммы, которые случайно попадали ей, несла к своим же дорогим заключенным. Денег она никогда не считала, и если ценила их, то лишь как средство ими облегчать страдания других. Стремление к облегчению участи ближнего было у нее столь велико, что она не только делилась с неимущими случайными деньгами, но когда последних не было или не хватало, она отказывалась от самых необходимых своих вещей, чтобы только утолить возникшую нужду. Мне известен, например, факт, когда она, не имея нескольких рублей для удовлетворения какой-то неотложной нужды одного из заключенных, заложила свое теплое платье и, выручив заключенного, сама лишила себя возможности выходить из квартиры в зимнюю стужу. Но не одни ходатайства за заключенных, не одни материальные жертвы несла почившая на алтарь любви своей к заключенным. Она шла к скорбящим духом и с словом утешения, словом одобрения и нравственной поддержки, часто в этом доме печали более дорогим, чем помощь материальная. И думается, что не одна добрая душа вспомнит ее светлый образ, вспомнит о той радости и мире, которые доставляла она своими посещениями. С каким благоговейным чувством вспомнят ее те, которые только благодаря ее вовремя поданной любящей руке и встали на ноги и сделались честными людьми! Какие горячие молитвы вознесут о ней те, кому ее только усердным заступничеством и была сохранена жизнь! Должны помянуть ее добрым словом Шлиссельбуржцы, к которым она первая, и едва ли не единственная, проникла с словом утешения и любви и, несомненно, одним уже посещением своим внесла ту отраду в их сердца, с которой не могут, конечно, сравниться никакие материальные приношения.