Николай Задорнов – Ветер плодородия. Владивосток (страница 30)

Оставалась у него отрада — Анга. Когда она не шаманила — милей и умней не было для него никого. Он рассказывал ей про русских, про их корабли, город, про их рассказы о русской земле, про обычаи. Анга слушала допоздна, сидя у свечи или лучины на чистом кане на камышовых циновках, которые сама плела, когда была хозяйкой. Отец с молодой женой уже спали давно. Дядя стал учить Ангу русской грамоте. Она быстро выучила буквы, но, не зная слов, не могла писать по-русски. Дядя стал учить ее говорить по-русски, и так увлеклась она, что реже шаманила. Но чем реже были шаманства, тем дольше и горячей она плясала.

А за стенами дома ровными волнами шум ходит по тайге. Идет весна. И как зашумит лес, как порыв его пронесется по верхушкам деревьев, так и в душе у Чумбоки что-то колыхнется. Вот так же весенний шум леса бередил когда-то в молодости. А теперь в своей душе — холодно. Только хочется, конечно, чтобы другим было хорошо, чтоб лето скорей настало, чтобы русские суда и пароход мимо прошли. В это лето должен пройти Муравьев.

Оттаяли сопки. Зелень поднялась в тайге. Ждали судов. Теперь каждое лето что-нибудь новое приходилось повидать.

Вдруг пришла, сразу за льдами, русская шлюпка. На ней семь уставших моряков и один казак. Один из моряков, офицер, послан курьером от Муравьева. А Муравьева нет и не будет. Путников накормили. Все моряки похожи друг на друга. Самый молодой — начальник. Все уснули под одним одеялом, а казак сидел с отцом.

Утром моряки ушли.

Гольдам кажется, что многолюдно стало на их когда-то пустынной реке, где редко-редко, сонно, лениво пробредала за лето одна-другая сампунка. Вскоре сплав потянулся, а потом, чуть ли не через каждые пять-шесть дней, — баржа, а то и две вместе. Лето в разгаре. Травы стояли глубокие и буйные, и буйна природа. Часто бушует река, находят черные тучи, налетит и польет ливень, гремит страшный гром, все в испуге, молятся. Один Удога не кланяется грому.

Грозы страшны, но быстры, зальет тайгу, все склоны гор потекут сплошной водой, руша деревья в долинах, речки вздуются, станут реками и несут деревья с корнями, а уж светит жаркое солнце.

Когда половина лета проходит. Удога всегда, каждый год, тяжесть, скуку, тоску чувствует. И дочь, и жена дома, все счастливы, а первая половина лета уже прошла. Травы буйны были, а вот уж и сохнут, желтеют. Уж летняя дава[12] пошла. Как я ждал лета, как хотел, чтобы тепло было, а уж половины его нету, думает Удога. Так жизнь проходит. Так зима и лето, да опять зима, и опять ждешь лето, а оно придет и принесет заботы, и незаметно пройдет первая половина, самая лучшая, любимая Удогой пора. В конце июля дождь сеял, как осенью. Тихо на реке. Лодка Удоги с сетями, острогами, с веслами и палаткой стоит под берегом. Братья вернулись с рыбалки. Вдали чернеет большой баркас. Это какой-нибудь русский купец на большой лодке целую лавку строил и плывет вниз, от стойбища к стойбищу ездит, торгует, товары продает людям, меняет их на зимние меха. Когда ветер парус поставит. Когда тихо — по течению спускается. Наверно, к ним придет.

Многие жители деревни, ожидая торговых барж-магазинов, возвратились. Все ждут.

Ночью разыгралась буря. Амур глухо зарокотал. Чумбоке всю ночь не спалось. Вспоминал он жизнь свою у гиляков, скитания по берегам морей. Встречи с американцами.

После дождя и бури утро было ветреное и холодное. Мутные волны лизали белую косу под бельговским берегом. Чумбока вышел на обрыв и вдруг увидал, что чернеет какая-то лодка, и человек рядом на песке хочет костер разжечь и не может.

«Сыро. — подумал Чумбока. — Как он в такую бурю приехал? Волнами его, видно, выкинуло ночью».

Амур шумел и, как водопады, рушил крутую волну за волной. Чумбока вернулся к брату. Дома все всполошились.

— Русский приехал! Волнами его выкинуло, — говорили собравшиеся в дом Удоги соседи. — Он на песке ночь сидел, нашей деревни за лесом не увидел. Коса его от большой воды прикрывает.

— И сейчас он нас не видит! — воскликнула Анга.

— У-у… Страшно! Какой человек, хороший или плохой — не знаем! — толковал дед Падека. — Надо тихонько подойти посмотреть.

— Он костра разжечь не может — все мокрое, — сказал Чумбока, — надо ему помочь скорей. К себе позвать.

— Все же нам осторожно подойти к нему надо, — сказал Удога. — За последние дни слышно было, что грабеж случился в одной деревне.

Гольды стали собираться.

— Он молодой! — вбежав, сказала Айога. — Совсем молодой русский парень. Без бороды, с такими же белыми волосами, как у семерых русских моряков, которые на шлюпке в Де-Кастри шли; мылись и ночевали у нас.

— Молодой? — спросила Анга.

Солнце взошло, и вся коса горела в лучах его множеством мелких огоньков.

На косе сидел русский парень на корточках, возился, раздувая костер. Он все же разжег пламя. Лодка его была на боку, вся в песке, какие-то свертки, видно, с товарами, лежали в ней.

Гольды толпой сошли с берега.

Парень заметил людей.

— Эй, дидю еуси![13] — крикнул он по-гольдски.

Гольды переглянулись. Такого еще не было слышно, чтобы русский по-гольдски говорил.

— Ты чё, по-своему не понимаешь? — насмешливо спросил его Чумбока по-русски.

— А тут чё, деревня? — отозвался тот вопросом же и вскинул голову.

— Конечно, деревня! Не деревня, что ль!

— А что за лесом?

— А в лодке чё у тебя, товар?

— Товар!

— Наверху хорошо, тихо, ветер не дует.

— Ну, пойдем к нам!

— Пойдем! — обрадовавшись, сказал русский. Он взял из лодки ведро и, в лодке же зачерпнув воды, залил костер, а ведро бросил. Он оставил лежащую на боку лодку с тюками товаров и пошел с гольдами.

— Торгаш? — спросил его Чумбока.

— Торгаш! От большого торгаша — маленький торгаш!

— А где купец?

— А черт его душу знает, где он! Где я сам-то, и то не знаю!

— Это Бельго!

— Эх, тут озеро какое у вас! — сказал русский, поднявшись на реку и жмурясь от света, отраженного озерной водой и ударившего из-за поредевших кустов. Под берегом стояли редкие фанзы. Женщины толпой встретили поднявшихся.

Парень, подтолкнувши в бок Чумбоку, кивком показал на Ангу и улыбнулся ей.

Прошли мимо, а парень вдруг обернулся. Широкое, красное от румянца лицо его с темными бровями расплылось еще шире, он подмигнул Анге одним глазом и пошел своей дорогой.

— Это моя девка! — на чистом русском языке и угрожающе сказал шагавший следом Удога.

В доме гостя накормили, напоили горячим чаем. Потом все его мокрые товары перенесли наверх. Лодку вытащили. Парень не стал много разговаривать и уснул.

Спал он крепко, сладко, темно-русый вихор его разметался на подушке, сам он румяный, как девушка, с полными пунцовыми губами, а ростом как великан, с огромными, как казалось Анге, плечами. Из-под мехового одеяла видна его русая голова.

Под этим одеялом весной, ночуя у них, семеро русских моряков спали. У них такие же лохматые русые головы, из-под этого одеяла все в ряд виднелись. А их казак с отцом, оба в медалях и мундирах, пили чай и курили трубки.

— Сильно же он устал…

Анга, стоя на коленях, рассматривала незнакомца, его рот, брови, губы с пушком и нос, когда вдруг русский открыл глаза. Он, видно, уже давно проснулся. Кажется, хитрил, лукавство мелькнуло в его взоре. Анга, вспыхнув, закрыла лицо руками и с необычайной ловкостью юркнула к котлу, к Айоге.

Парень живо перевернулся на бок.

— Ей-богу, не спит! Только притворяется. — шепнула Айога.

Пришли старшие. Анга и Айога умолкли.

— Надо мне пойти товар посмотреть. — вдруг сказал парень.

Он живо сносил весла и посуду из лодки в фанзу. Все было цело.

— Как тебя зовут? — спросил Удога.

— Меня? Иваном.

— Ну, Иван, давай торговать.

— Эй, Иван, давай товару! — попросили гольды.

Иван согласился.

— Прежде всего продай мне лодку, — сказал он Удоге.

— Сколько дашь за лодку ситцу? Чего еще? Шубу? Ружье в придачу?

Торговля началась! Парень этот ловко торгуется. Гольдские слова знает!

Парень за ситец просил дешево, а набрал кучу мехов и получил новую лодку. У него разные хорошие товары. Есть сапоги из сафьяна.

Парень несколько раз поглядывал на дочь хозяина и все улыбался.