Николай Волянский – Петербург – Дакар (страница 8)

Мраморные колонны глушили свет, их жалобное, молчаливое существование казалось обречённым на забытьё. Тусклые лампы, вечно догорающие, как остатки выдохшихся идей, бросали на стены длинные, безвольные тени, растягиваясь по углам и исчезая в темноте.

Сергей взглянул на лица людей. Все они были чужды, каждый был частью того мира, который он не хотел принимать. В их глазах не было ни тревоги, ни волнения – только пугающее молчание, пустота, которая могла бы поглотить всё. Все они казались ему одним и тем же – механическими деталями огромного, беспощадного времени, где каждый был на своём месте, но никто не двигался вперёд.

И вдруг, как вспышка, в его голове пронеслась мысль: мгновение выбора, кажется, настало. Он понял это.

Но как понять, что значит выбрать, если не знаешь, что именно выбираешь?

Это было не осознание, а нечто глубже. Странное, тяжёлое чувство, которое, казалось, ощущали все присутствующие – но никто не мог его выразить.

Как всё это – вообще возможно?

Он открыл ячейку. Портфель с глухим стуком упал на пол. Он наклонился, чтобы поднять его, но в этот момент почувствовал, что что-то внутри него сломалось. Какой-то внутренний надлом, который он до сих пор игнорировал, вдруг нахлынул и парализовал. Он взял портфель, но руки у него были тяжёлыми, словно они не могли выдержать той боли, которая начала накапливаться.

Он увидел их.

Полицейских. Они появились как из ниоткуда, их фигуры были туманными, как бы призрачными, проявляясь, как старые фотографии, на которых ещё не успели сложиться контуры.  Их взгляды – спокойные, почти невыразительные – были при этом такими пронизывающими, что он не мог поверить в их простоту. Они не сказали ни слова, не сделали ни жеста. Но этот молчаливый взгляд, казалось, стоил больше, чем тысяча обвинений. Он почувствовал, как его тело зажалось, как кольцо сдавливает горло, а затем, словно преодолевая сопротивление, он усилием воли замедлил шаг, как если бы не мог позволить себе идти дальше.

Он шел вдоль платформы – мимо поездов, мимо людей. Он двигался в промежутке между тем, что знал, и тем, что ещё предстояло встретить. В этом странном, пустом мире его шаги становились частью чего-то большего – его личного пути.

Портфель, стиснутый в его руке, был тяжёлым не только физически. В нем была вся тяжесть его пути – пути, который он должен был пройти, даже если он уже знал, что его судьба – не выбирать, а быть выбранным.

13

Явочная квартира встретила его отсутствием света, звуков и всего прочего, кроме пыльного холода, который он почувствовал прежде, чем переступил порог. Дверь закрылась тихо, но с таким же решительным финалом, как и всё, что случилось до этого. В этом движении было что-то окончательное.

Он осторожно поставил портфель на стол. Каждый его жест звучал как невидимый аккорд в этой мертвой тишине. Он расстегнул застежку и, как будто в ритуале, начал извлекать содержимое.

Паспорт лежал на столе. Выцветший, обтёртый, как вещь, которая слишком долго переходила из рук в руки, ночевала в карманах и кармашках, в потайных отделениях сумок. Глубокий красный цвет обложки – не алый, не бордовый, а именно этот, как подтаявшая медь, впитывавшая в себя свет.

Золотыми буквами поверх тиснённой поверхности значилось: «Република Србија». Ниже, более смиренно, будто сдержанно кланяясь, следовали надписи на английском и французском.

Двуглавый орёл, чеканный и выверенный, вжимался в обложку. Симметричный, строгий, даже немного замкнутый в себе. В его очертаниях угадывалось что-то знакомое, но при этом чужое, как дальний родственник, с которым не виделся много лет. Над орлом золотилась корона. Она казалась слишком массивной для своей роли, словно печать старого мира, который уцелел.

«Пасош».

Слово, похожее на знакомое, но с чуть сдвинутым смыслом. Паспорт. Пасош. Он попробовал произнести его про себя, медленно, на вкус. Если бы он не держал его в руках, а лишь услышал на улице, в разговоре, догадался бы он, что это одно и то же? Или принял бы за что-то иное – за имя, за глагол, за кличку дворового пса?

Nikola Vucetic.

Фамилия смотрела на него с холодной, нейтральной латиницы, и он сразу понял – она ему не близка.

Вучетич…

Как бы она выглядела на афишах? Тяжёлая, почти неуклюжая. Фамилия военного? Генерала с балканских войн? Или, может, забытый югославский режиссёр? Она не подходила ему, как плохо сидящий пиджак, сшитый для другого. Звучала угрюмо, с этим вязким «ч», которое будто тянуло вниз. Он пытался найти в ней что-то своё, но не находил.

Но имя.

Никола.

Оно понравилось ему сразу. Простое, ровное, без излишеств. Он почти почувствовал, как оно подходит к его устам, как если бы всегда носил его с собой. В этом имени не было напряжения, не было чужеродности. Оно было лёгким. Оно знало его.

Фотография на паспорте была его, это было удивительно. Он узнал свои глаза, свои черты. Но что-то не сходилось.

Место рождения: Белград, что было логично, но дата! Месяц и год совпадали. Но день его рождения – был другим. Тонкий сдвиг, от которого вдруг стало не по себе. Ерунда? Двадцать первое превратилось в двенадцать. Он посмотрел на цифры ещё раз, словно надеясь на ошибку. Нет, всё верно.

Двенадцать.

Как у Блока. Он никогда не мог решить, что именно чувствует к этой поэме. Она была слишком холодной, слишком беспощадной, но ее было невозможно забыть. Как зимний ветер в лицо – неприятный, колючий, но отчего-то бодрящий.

Фамилия снова зацепила взгляд. Не его. Он хотел бы забыть о ней, но она уже была тут. Уже вплеталась в его будущее.

Он медленно перелистал страницы, всматриваясь в штампы. Какие-то даты выцвели, какие-то стояли чётко, как приговор. Стамбул, Доха, Вена, Бейрут. Виза в Алжир, сроком на три месяца, истекающая через неделю. Въездной штамп в Пакистан – но нет штампа о выезде.

Что это значило? Он никогда не был в Пакистане. Или был?

Он листал дальше, пальцы слегка подрагивали. Гонконг, Мумбай, Женева, Москва. Всё будто бы на месте, но не совпадало с его памятью. Эти маршруты складывались в какую-то чужую географию, где он был, но которую не помнил. Сергей чувствовал, как эта чужая жизнь скользит мимо него, но он не может её остановить.

Следующим он вытащил авиабилет.

Дакар? Этот билет предназначался ему. Или тому, кем он должен был стать.

Его взгляд прошёлся по столу. Теперь всё лежало перед ним ровной линией: чужой паспорт, билет в другую жизнь, деньги.

Десять тысяч долларов в конверте.

Деньги были чужие, как и все остальное. Он на мгновение замер. Десять тысяч – это много или мало за новый маршрут? Всё в мире можно было купить за деньги, но что было бы, если бы именно деньги были тем, что ему не нужно было бы вообще?

В глубине портфеля его рука наткнулась на нечто неожиданное – часы. Массивные, тяжёлые, слишком дорогие, слишком заметные. Breguet Marine. Каучуковый ремешок гибко лёг в ладонь, чуть пружиня, как если бы и сам протестовал против неизбежного. Циферблат – глубокий, синие переливы, серебристые метки, острые стрелки с кружочками у самого кончика, отсчитывающие не столько секунды, сколько крошечные акты предрешённости.

Это были не его часы.

Но он всё равно провёл пальцем по стеклу – сапфировому, безупречно гладкому, как водная поверхность перед бурей. Наклоняя их под свет, он замечал, как тени извивались на корпусе, словно чужие мысли, которые теперь приходилось брать с собой.

Он завел часы.

Часы начали тикать. Секундная стрелка двигалась мягко, почти плавно, но её движения были безжалостными, отмеряя то, что нельзя было повернуть вспять.

Он застегнул ремешок на запястье.

Часы сели идеально. Как если бы они всегда принадлежали ему. Или как если бы он теперь принадлежал им.

Его пальцы коснулись фотоаппарата – Leica.

Современный, но в винтажном дизайне. Копия тех самых моделей, когда снимали ещё на плёнку. Всё, как у старых M-серий, когда каждый снимок был выбором, а не бесконечностью памяти. Он вспомнил, как когда-то, много лет назад, стоял в магазине и долго разглядывал такие фотоаппараты. Он даже подумал, что купит один, но почему-то не купил. И вот теперь этот фотоаппарат оказался у него в руках, в этом месте, в этой жизни. Как так получилось? Чёрный матовый корпус с серебристыми деталями. Тактильный, увесистый. Пальцы легко нашли рифлёное кольцо выдержки, крохотный рычажок затвора.

В боковом кармане портфеля оказался ещё один конверт.

Фотографии.

Он вынул их из конверта, с тревожным ожиданием, медленно, словно опасаясь, что они могут оказаться чем-то большим, чем просто изображениями.

Это был он. Но не совсем. Это был он, но совсем другой. Бритая голова. Его лицо было таким же, как у него, но в его глазах было нечто большее – уверенность, словно он знал, что всё, что случится с ним, уже предрешено, и от этого не было ни страха, ни боли. Он был как свидетель своего времени, как человек, переживший не одну жизнь в одной. И это было его лицо, только более прочувствованное, более изуродованное временем.

Какие-то люди на яхте. Странные горизонты. Камуфляж. Оружие. Фиксация другой жизни.

Он провёл пальцем по лицу на снимке. Незнакомая кожа. Незнакомый человек. Сердце сбилось с ритма.

Он продолжал вглядываться в снимки, и в них – в этих мозаичных фрагментах – он вдруг увидел зеркало в котором отражалось то, что уже нельзя изменить. И он почувствовал, что это уже начало менять его.