Николай Волокитин – Демидов кедр (страница 38)
— Микифор! Микифор! — курицей-перволеткой, снесшей яичко, квохтала на всю деревню Устинья. — А чугунку-те, чугунку-те двухведерну брать ли?
— Какой хрен чугунку! Ты чо ее на новой фатере на газову печь ставить будешь? — форсисто отвечал Никифор, тщедушный лупоглазый мужичонко, по-цыгански бойко, как котомки с сухарями, скидывая в кузов своих многочисленных ребятишек. — Какой хрен чугунку, когда там кругом кафель-вафель! — и радостно-заковыристо матюкался.
— Правильно! — подбадривали соседи. — Смотри, чтобы она у тебя с конюховки колоду водопойную не прихватила.
— Чо ржете, чо ржете, бессовестные! — огрызалась тогда Устинья.
И Евсей Кузьмич взял себя в руки, посерьезнел, испугавшись, что она ему и сейчас крикнет такое.
Но нет. Не крикнула. Наверно, подумала, что он засмеялся от радости встречи.
— Надо же, надо! Сколько не виделись! — стреляла она глазами.
Никифор стоял поодаль и лишь улыбался своей широкой улыбкой. Одет он был тоже ладно. В хромовых сапогах, в коротком бобриковом пальто и полуармейской суконной фуражке.
— Никак в гости куда собрались? — поинтересовался Евсей Кузьмич.
— В Таланск надо съездить. Автобус сейчас придет, — гордо повела бровями Устинья. — Отгул у нас седни. Кое-каку обновку надо ребятишкам купить.
— Как живете-то, расскажите?
— А чего, хорошо живем, — улыбнулась Устинья, снова оглаживая свой синий шуршащий плащ, и в следующую минуту от этой словоохотливой бабы старик узнал, что работает она дояркой, а мужик ее скотником, что получают они в месяц побольше трехсот, что у них добрая изба и корова с теленком годовалым, а прошлой осенью они сдали на бойню большущего кабана и на вырученные деньги купили диван-кровать, гармошку старшему сыну и еще разную мелочь, что все их дети учатся в новой просторной школе, а гармонист еще и музыкальный кружок посещает.
— Ну-ну, ну-ну, — поддакивал Евсей Кузьмич, едва успевая переваривать то, о чем тараторила Устинья, но тут из-за угла вывернул красный автобус, и разнаряженные супруги Четыркины, попрощавшись, поспешили на остановку.
В этот день Евсею Кузьмичу суждено было встретить еще несколько земляков. Они хвалились своим добрым житьем, советовали Евсею Кузьмичу перебираться в Сполошный, а кто-то даже сообщил, что вчера было совещание у директора и там написали бумагу большому начальству с просьбой выделить денег, чтобы строить еще одну улицу, потому что есть задумка и ерзовцев переселить.
Слушал Евсей Кузьмич земляков, а сам видел перед собой пустые избы Вагино, разрушенный в Ерзовке мангазин, стены которого крепили когда-то его, Евсеевы, скобы, оставшегося одного в пустой избе Шайхулу и думал:
«Эх вы, перекати-поле! Радуетесь. А чему радуетесь? Разве дело десяток деревень зорить, чтобы собраться в одной? Разве в этих деревнях нельзя было путную жизнь наладить? Жили бы еще лучше. А то пока вы собирались в своем Сполошном, половина людей по райцентрам и городам разбежалась. Да каких людей! На кой хрен тому же Гошке Шохину было в райцентр уезжать, хоть и врач, да еще и Емельяна с Рахимой тащить, если бы в родной Ерзовке больница была! Сидите тут! Сидите тут, в ларьке морожену простипому — тьфу, даже выговаривать муторно — покупаете, а в родных озерьях карась глохнет, язь из речки уходит, которым не токо вас, округу накормить можно было».
Окончательно настроение ему испортил Сашка Сузгин, бывший вагинский бригадир, а теперь сполошенский управляющий отделением.
Когда Евсей Кузьмич подходил к совхозной конторе, тот садился в «газик», торопился куда-то и, увидев его, лишь помахал рукой да крикнул издалека:
— А, Евсей Кузьмич! Здорово. Насовсем к нам?
— Да нет, не надумал ишшо.
— Думай, думай, — засмеялся Сузгин. — А то в медведя скоро превратишься в своем Вагино.
— В свое-е-ем! — передразнил Евсей Кузьмич, когда «газик», фыркнув, помчался по улице. — А ты, интересно, откуда? С Москвы приехал? Ишь ты, ухарь нашелся! В свое-е-е-ем!
Это словно застряло в его груди ржавым гвоздем, и, шагая теперь по темной осенней дороге, он вертел его так и этак, стараясь вытащить и отбросить, — не мог и все курил и курил.
Впереди замаячил один-единственный огонек. Это была Ерзовка, до которой оставалось километра полтора, не больше.
— Чего молчишь, — спросил Шайхула, повеселев от близости дома. — О чем думашь-гадашь?
— О чем, — буркнул Евсей Кузьмич. — Все о том же. — И, помолчав, добавил: — Вспомнил вот, как в этом месте меня чуть не прихлопнули кулаки, когда я из вашей Ерзовки в Вагино возвращался. Ты-то не забыл ночушку ту?
— Ай-яй, Евсейка! Как можно забыть!
— То-то! — Евсей Кузьмич вынул из пачки новую папиросу.
В 1928 году из Таланска в «вагинский куст» приехал уполномоченный волостного исполнительного комитета Паршин с заданием организовать в окрестных деревнях колхозы.
В Вагино управились быстро. Правда, артель пока получилась неказистой; когда Евсей батрачил у Брындина, у того во дворе стояло десять коров, а в артели оказалось всего четыре, коней и того меньше — два, но для начала и это было неплохо.
В Ерзовке у Паршина что-то не получилось. Однажды он приехал к Коровину злой, раздраженный.
— Помогай, Феофан! Кроме Шохиных да Юсупова, хоть лоб расшиби, никого не могу сагитировать в колхоз. Бедняков полдеревни, но, видно, крепко запугали их кулаки. Мулла там есть. Ух, Лиса Патрикеевна! Так и плетет козни… Поехали, Феофан. Сегодня снова собрание назначил. Ты — местный. Может, тебя лучше послушают.
Единственный партиец на всю округу, бывший командир партизанского отряда, Феофан Коровин согласился охотно. Сам поехал и Евсея с собой прихватил.
После того как Евсей в девятнадцатом году спас раненого Феофана от карателей, спрятав в брындинской риге, тот считал его лучшим другом, называл «красным активистом» и во всем на него полагался.
Начали они работу неторопливо, душевно. И не с собрания, а с подворного обхода ерзовцев, объясняя хозяевам один на один выгоду коллективной работы, а когда вечером народ пришел в сборню, в колхоз записалось двадцать семей. Собрание проходило шумно и буйно. Те, что не записались в колхоз, кричали, топали ногами, пугали разорениями и голодовкой, когда артельщики все сожрут, а потом пойдут побираться. И лишь старый мулла Гайса Ибрагимов молчал, поблескивая черными, заплывшими глазками да ухмылялся в широкую бороду.
«Истинная лиса», — подумал тогда Евсей, потому что не только от Паршина, но и от председателя сельсовета Галимова и от Шайхулы слышал, что всей «сварой» в Ерзовке тайно руководит именно он.
Собрание закончилось в полночь. Паршин и Феофан решили ночевать в Ерзовке, чтобы назавтра провести заседание правления. Вместе с только что избранным в председатели Емельяном Шохиным они пошли в сельсовет обсудить дела, а Евсей заторопился домой — рано утром надо было ехать в Каменку за железом для кузницы.
— Будь осторожен, — предупредил Феофан. — Ночь на дворе. Всякое может случиться.
— Ну, — усмехнулся Евсей. — Кому я нужен? Что с меня взять?
Вышел.
Ночь была темная-темная. Кромешная зга, как чернилами, заливала и деревню, и окрестный бор, и дорогу.
Евсей миновал осиновый перелесок у Серебряного ручья, обогнул волчий распадок и вышел на ровное место, на Брындинские поля, от которых до Вагино осталось четыре версты, и вдруг услышал сзади приглушенный топот множества ног.
Он остановился, приставил ладонь к уху.
«Копыта, — отметил. — Копыта, обмотанные тряпками, чтобы не так слышно было. Неужели погоня? А место голое, будто площадь».
На душе стало нехорошо. Евсей заметался на дороге, не зная, что делать. Бежать было не резонно — услышат. Да и куда бежать, когда до леса не меньше полутора верст?
Поодаль в темноте что-то маячило.
«Брындинские сеялки. Не успели убрать, — догадался Евсей. И вспомнил: — Стоп! Там же днем рядом со старой телегой бочка стояла из-под воды».
Бочка была на месте. Он торопливо поднял ее, перевернул кверху дном, сел на корточки и накрылся.
Глухой топот копыт становился четче и четче. Подъехали совсем близко. Спешились.
— Шайтан! — услышал Евсей шепот Гайсы Ибрагимова. — Неужели по тропе, тайгой убежал прихвостень коммуниста?
— Зачем тайгой, зачем по тропе, Гайса-баба? — ответил молодой голос. — Темень такая. В тайге он сразу шею свернет. Дальше ехать надо. А может, мы обогнали его? Может, он спрятался в Волчьем распадке?
— Ш-шайтан! А что это вон темнеет?
Кто-то спрыгнул с лошади, тяжело побежал по пахоте. Евсей замер, услышав прямо над головой:
— Телега, сеялки, Гайса-баба. Брындина Степана Кириллыча.
— Эй-е-е! Усман, Мингали, Султан! Езжайте дальше. А мы с Авдеем и остальными — обратно. Время не ждет, торопиться надо.
Стихло.
Евсей задыхался под бочкой, чуть приподнял один край, чтобы впустить свежего воздуха, не решаясь вылезти, и вскоре снова услышал топот копыт и приглушенные голоса:
— Удрал! Совсем удрал. Собака!
— А ну, поворачивай на поля. Поедем вдоль леса. Прячется где-то.
Со стороны Ерзовки ухнуло несколько выстрелов.
«Черт подери! — кусал губы Евсей. — Неужели что с Феофаном? Неужто Емельян в беде оказался? Да не должно бы. Ведь у Коровина с Паршиным револьверы».
Выбрался он из-под бочки только утром, когда взошло солнце. По закрайкам полей, по чаще добрался до Вагино. И только вошел в деревню, увидел у колхозной конторы толпу и всадника, который размахивал руками и что-то кричал.