Николай Волокитин – Демидов кедр (страница 3)
— Все у них здесь, что ли, такие? — хохотнул Василий, отаптывая снег возле жердины потолще.
— Не говори. Еще ни один нормальный не попадался.
Пилить без козел было несподручно, однако продрогнув до костей на морозе, друзья работали в охотку, торопились и быстро управились сперва с одной сухостоиной, потом и с другой. Раскололи чурки напополам, перетаскали, стали растапливать печку, заткнув дыру над дверцей обломком кирпича.
Сухие смолистые дрова разгорались весело, и вскоре в промерзлой избе стало теплеть, с потолка бойко закапала отпотевшая изморозь.
Пора было думать об ужине. Кинули жребий, кому бежать в магазин. Выпало Леониду.
— Снегу пока на чай натопи, — посоветовал он Василию, доставая из чемодана авоську. — Про колодец или прорубь забыли у Шульца спросить.
— А ты… это самое… — заухмылялся Василий, — тоже… кой-чего проверни. Как-никак новоселье.
На улице была уже ночь — быстро темнеет в горах.
В низком и черном, как деготь, небе шевелились крупные, почти в кулак, звезды, но какой свет от звезд? — после избы Леонид никак не мог разглядеть дорогу, то и дело ухаясь в рыхлый, сыпучий снег и с трудом вышаривая валенком твердое.
В поселке — ни одного фонаря, ни одной простецкой лампочки на столбу, ни одного огонька в окне. Окна изнутри на четверть подернуты льдом и изморозью, а снаружи припорошены снегом, и через них, хоть прожектор включай, не пробьется ни один лучик на улицу.
Вскоре глаза присмотрелись. Отчетливей проступили силуэты домов, проклюнулась меж сугробов отполированная санями дорога. Идти стало легче, спокойней. Но неожиданно откуда-то шарахнулась прямо под ноги разъяренная собачонка и захрипела, крутясь, зашлась будто в кашле в простуженном лае.
Леонид замахнулся на нее авоськой — она того сильнее взвилась. Слава богу, подвернулась какая-то палка, и он стал отбиваться. Так, отбиваясь, и добежал вполуоборота до поселкового магазина.
А в магазине шум и сутолока, как в забегаловке.
Возле прилавка, напирая друг на друга, колготилось десятка полтора мужиков, и по пьяному делу каждый норовил кого-то опередить, кого-то оттиснуть.
— Ну ты! Куда прешь? — кричали. — Жмешься, как кета к гальке.
— Подумаешь, девочка!
— Был бы девочкой — промолчал!
— Тищ-ще! Тищ-ще! Не мащ-щайте работать! — то и дело осаживал продавец, горбоносый и смуглый, будто прокопченный южанин, не то грузин, не то армянин. — Мне условий нужны!
По-аптекарски точно и быстро он отмерял мензуркой из блестящего хромированного чайника прозрачную жидкость, выплескивал в протянутые посудины и ловко отсчитывал деньги.
«Спирт», — догадался Леонид.
У некоторых мужиков были, видимо, уже «опробированные емкости»: бутылочки из-под уксусной эссенции, какие-то замысловатые, неизвестно где взятые колбочки, потому что в них продавец лил сразу из чайника, не прикасаясь к мензурке.
Дело двигалось споро, и, чтобы не толкаться зазря у прилавка, Леонид отошел в уголок, стал ждать, когда схлынет народ.
Однако в магазин все подходили и подходили новые мужики. Ввалился совсем «на развезях» Шульц, начал приставать к мужикам одолжить денег.
Денег ему не давали. Он протиснулся к продавцу, чтобы налил «под расписку». Но тут в магазин баржей вплыла Шульчиха, потянула мужа за полы дождевика, запричитала:
— Отто, Отто! Опомнись! Сколь мошно, сколь мошно?
Потом, вскипев, завращала свирепо глазами, сгребла Шульца в охапку и поволокла к двери. Тот вырывался, дрыгал ногами, с улицы слышалось:
— Отпусти, отпусти, тебе говориль! Собака!
В магазине смеялись:
— Ну, попался мужик!
— С такой бабой не разгуляешься. Ручищи — только свиней на бойне глушить.
Наконец Леонид дождался очереди. Он замешкался немного, раздумывая, что купить. Полки ломились от всевозможных консервов: мясных и рыбных, фруктовых и овощных; многие Леонид видел впервые. Но, пожалуй, кроме консервов да желтеющих лунами большущих, с бригадную сковороду, кругов прессованной картошки да капусты, больше и не было ничего. Даже хлеба не было, его, оказывается, разобрали еще утром, сразу после привоза.
Приглядевшись, Леонид купил ржаных пряников, сахару, масла, говяжьей тушенки, спросил:
— А у вас вино есть?
— Вино? А это что — рыбий жир?! — вдруг заорал продавец, сверкнув белками выпуклых глаз, и шлепнул ладонью по чайнику. — А это что — сироп из персик? — кивнул он на стоявшую поодаль железную бочку, из которой набирал в чайник. — Вино! Кавказ поезжай, там вино пить будешь, яблоки кушать будешь. Здесь Колыма. Здесь нет «Изабелла», нет яблок и пэрсик!
«Ну и черт с тобой!» — Леонид повернулся и пошел прочь, чувствуя на себе любопытные взгляды завсегдатаев магазина.
В избе теплота и уют. Темно и тихо. От жарко натопленной печки тянет ласковой благодатью. Василий давно уже спит, сладко посапывая и почмокивая губами, а вот Леониду не спится на новом месте.
Он приподнимается, тянется к тумбочке за сигаретами, долго курит, стряхивая пепел прямо на невидимый пол.
Засыпает близко к полуночи.
И уже в полудреме ему чудится, будто в непроглядной темени выстывающей избы пошаливает ветерок.
Проснулся Леонид от холода. Шевельнулся под одеялом: постель — как лед. Изо рта при каждом выдохе — пар.
Василий в длинных, почти до коленей, трусах, в валенках на босу ногу и с накинутым на плечи одеялом прыгал, лязгая зубами, около Леонида и тормошил:
— Вставай, вставай! Чудо!
— Что за чудо? — прохрипел Леонид.
— Вода в чайнике застыла. Начисто. — Василий хотел улыбнуться, но посиневшие, стянутые холодом губы не слушались, кривились в глупой гримасе. — И вот! — показал он на угол.
В углу под потолком белел пышный, ядреный, как заматеревший гриб-древесник, что плодится в мокрых подпольях, куржак.
Не хотелось не только вставать, но и двигаться.
— Сколько время?
— Восьмой час.
Леонид все же пересилил себя, отбросил одеяло, спрыгнул с кровати и — ух! — будто на снег наступил, обжег пятки об пол.
— Ну и удружил нам товарищ Драч. Избушка — что решето.
— Н-ничего-го! П-перезимуем! — бурчал Василий, склонившись над печкой и с трудом попадая поленьями в дверцу — его колотило. — Н-нич-ч-чего! Счас станет жарко.
Мешкать и потягиваться было недосуг. Леонид метнулся на помощь, нащепал лучин. Накинув пальто, сбегал с ведром за снегом, примостил ведро на плиту…
В плите гудело, играло алое пламя. Изба, хоть и нехотя, стала наполняться теплом. Вскоре утрамбованный в ведре снег набух, как губка, просел — со дна можно было сливать в рукомойник. Запарил и чайник с застывшим чаем, а вскоре задрожал, гремя о плиту, — скипело.
Ребята умылись, поели.
Пора было собираться в контору. Оделись в казенное: фуфайка, ватные брюки, серые валенки, брезентовка, — походили по избе, приноравливаясь к непривычной одежде, оглядели друг друга.
Коренастый, кривоногий Василий в «робе» показался еще косолапей, крепче, «клешнястей», и Леонид завистливо хмыкнул. «Земин, вы как коряга!» — сказала однажды школьная литераторша Анна Петровна, не любившая парня и допускавшая по отношению к нему всякие словесные вольности. Грубо, конечно. Непедагогично и грубо. Но — в точку. Действительно — как коряга. Здоровый, черт! Никто из ребят не мог его побороть, не говоря уж о Леониде, который с детства был жидок и узкоплеч, хоть и ростом удался как надо.
— Эх-х!
— Ты чего? — удивился Василий.
— Да так. Чудно немного.
— Ладно. Пошли.
За ночь мороз еще поднажал — было градусов полсотни, не меньше. Зато тихо. Ни ветерка, ни единого колебания. Над распадками как зависли пласты густого тумана, так и стояли недвижно, будто нарисованные на блеклой бумаге. В глубине распадков и в поселке было еще серовато, не совсем развиднелось, зато вверху, над сопками, по-праздничному алело и золотилось. Или там, в лучах невидимого далекого солнца, шел редкий снег, или здесь, в поселке, от густого морозного воздуха рябило в глазах, но казалось, что вершины сопок шевелятся.
«Как волны», — подумал Леонид, шагавший рядом с Василием по хрусткому снегу, и вспомнил про утренний сон.
Этот сон в последнее время снился ему часто. Правда, в разных вариациях, но… каждый раз заставлял переживать случившееся когда-то как вновь.
Было то в девятом классе, весной, в самое половодье, когда вспенившаяся, налитая вешними водами Обь морем разлилась по сорам — лугам, по веретям и сограм, по маковки затопив тальники, что пониже.
Однажды под воскресенье, в стылый ветреный день, одноклассницам Маше Подгорной и Юльке Лобановой, жившим не в селе, а напротив, в маленьком поселочке сплавщиков, загорелось съездить домой. Леонид и Васька, по прозвищу Хезма, пошли провожать. Едва вышли на берег — увидели: Обь бушует не в шутку, на середине гребнистые валы метра в два.