Николай Волокитин – Демидов кедр (страница 5)
Леонид тоже ожил. Он ухватился за негаданный случай, как утопающий за соломинку, и в тот же день они были зачислены студентами в Томский индустриальный, хоть и не с такими почестями, какие представлял себе Леонид, выслушав Ваську.
«Да, Томский индустриальный… Учеба… Все это хорошо. Но где же все-таки Драч?» — в который раз спросил себя Леонид.
Драч появился в конторе часа через два с каким-то плюгавым мужичонкой, в лицо которого будто въелось выражение брезгливости и презрения ко всему буквально, что только может быть на земле.
— Вот он твой помощник! — браво выкрикнул мужичку Драч, кивнув на Леонида, и поинтересовался с шутливым почтением: — Подойдет? Или нет?
— Грамотный больно. Боюсь, — скривил губы мужик, но, хмыкнув, милостиво согласился. — Ладно уж, если некому боле. — Вяло протянул неживую руку, представился: — Хахалинов. Скреперист.
«Ну и фрукт, — подумал Леонид. — Откуда тебя только выкопали такого? — повернулся к Драчу. Так хотелось сказать: — И ты хорош! Что это за манера на Боковом направлять на работу не по-человечески, а по-скотски. Хоть бы объяснил: куда, чего? Хоть бы мнения спросил: согласен ли я работать с таким опенком? Все с маху, все от фонаря, абы как. Ух-х, даже зла не хватает!»
Но не стал ничего такого говорить Леонид, взнуздал себя мысленно, как коня, спросил только глухо, чуть слышно:
— На работу когда?
— В четыре.
Леонид посмотрел на часы, было без четверти два.
— Ладно. Понятно. — И пошел из конторы.
Глава вторая
Снег искрится, больно режет глаза. Сколько его! И распадки в снегу, и сопки в снегу, и, кажется, само небо, полинявшее от жесткого, колючего колымского солнца, тоже в снегу. Все неподвижно, будто застыло навеки.
«Белое безмолвие», — вспомнил Леонид название одного из рассказов Джека Лондона и подивился, как точно этот далекий, живший намного раньше его писатель всего в двух словах выразил сущность этого однообразного северного мира.
Рип-рип-рип, рип-рип-рип, — скрипит, поет на одной пронзительной ноте снег, и только этот скрип будоражит морозную тишину. Тропинка, словно ручей, петляет по распадку, огибает ворсистые от инея валуны и выступы скал, вьется вокруг давнишних заброшенных отвалов, то ныряет куда-то вниз, то взлетает вверх, и не видно ей конца-краю. На тропинке вереницей растянулись люди — идет на шахты вторая смена. Среди них Леонид. Леониду жарко. Он взопрел от ходьбы в неуклюжей плотной одежде, а лицо озябло, жжет его крепким морозом, особенно щеки и бороду, и приходится то и дело тереть его варежкой. Когда же край этой несчастной тропинке? Драч сказал, что от поселка до шахт три километра, а Леониду кажется, что они прошли десять и еще идти столько же.
Но вот впереди, в долине, как египетские пирамиды среди пустыни, замаячили островерхие конусы отвалов. Один, второй, третий… Но где же подъемники, где надшахтные постройки? Ничего нет. Только белый снег и — конусы, конусы…
— Нам туды, — кивнул Хахалинов и свернул по тропке влево, к самому крайнему.
Подошли. Вблизи отвал смотрелся не так красиво, как издали. Обыкновенная куча породы. Высокая, конечно, раскидистая — одним махом по кругу и не обежишь, но и только. Леонид всегда представлял себе золотоносные пески такими, как пески на обских плесах — крупчатыми, сыпучими, мелкими. А тут бог знает что. И галька, и комья смерзшейся глины, и лоснящиеся, похожие на поросят, булыги пудовые.
По южному склону отвала, от подножия и до самой макушки, — крутая нитка узкоколейки. На рельсах в наклон — саморазгружающаяся вагонетка. От вагонетки — струна троса, перехлестнувшая отвал поперек. Вот и вся наземная техника.
«Хоть узнал, зачем трос, — хмыкнул Леонид. — Тросом вагонетки наверх поднимают. Значит, с той стороны должна быть лебедка. Точно! Вот она, будочка деревянная. А где же шахта у них?» И тут заметил, что рельсы узкоколейки скатываются вниз, в глубокую черную дыру. Стенки «дыры» почти не закреплены, беззубо щерятся неровностями рваной мерзлой земли. На выступах — косматые куржаки, наплывы льда. Господи! Неужели это и есть шахта? Ну да, она! После первоклассных рудников Восточного Казахстана и Красноярского края с мощными наземными сооружениями, с подъемными клетями на пятнадцать — двадцать человек, с глубиной нижних горизонтов до шестисот метров и больше, все увиденное показалось таким примитивным, доисторическим, несерьезным…
— Пошли в компрессорну, — пробурчал Хахалинов, огибая отвал. — Подождем, пока остальны подойдут.
Компрессорная оказалась обычной землянухой, обложенной кусками мерзлого дерна. Посередине, на черном земляном полу — небольшая установка для выработки сжатого воздуха, рядом — распределительный электрощиток, сбоку — кинутая на две чурки плаха вместо скамейки, в углу железная печка.
Холод смертельный, аж скулы сводит.
Хахалинов сунул в печку два корявых полена, плеснул из ведра солярки, поджег. Печка задрожала, загудела, выпыхивая из щелей кольца черного дыма. Потеплело мгновенно.
Через несколько минут в землянуху ввалились двое: один молодой, юркий, второй степенный, в годах.
— Ты, что ли, Ленька Курыгин? — безо всякого спросил молодой от порога.
— Я. А что?
— Друг твой привет передал. Сейчас встретились на дороге, со смены пошел.
— Ага, — мотнул головой Леонид, пожалев о том, что поспешил за Хахалиновым и сам не увиделся с Васькой.
— Во-о-о-т! — затянул Хахалинов, подливая в печку еще солярки. — Добры люди тютельку в тютельку со смены идут, а наши еще с обеда удрали.
— А чего им здесь делать, — встрял пожилой, — если раньше времени и отбурили и отпалили?
— Я не о бурильщиках говорю! — рыкнул Хахалинов. — Я вон об его сменщике, — кивнул на молодого. — Тоже мне, компрессорщик! Не мог подольше шахту попродувать. Счас проходил, из устья как после пожарища угаром воняет. Тебе конешно… Ты со своей вагонеточкой наверху сидишь. А нам вон с Курыгиным до полночи в норе корпеть.
Пожилой только плечами пожал, ничего не ответил.
«Однако этот Хахалинов куда занудистей, чем я подумал вначале», — покосился на своего «начальника» Леонид и поглядел в упор на молодого: не так ли? — паренек ему поглянулся сразу. Тот не понял.
— Вот гад! — заругался. — Неужели и впрямь не продул? Дай-ка фонарь, — попросил пожилого. — Сбегаю в шахту, шланги проверю. Придется включить компрессор, погонять с полчаса.
Хлопнул дощатой дверью, умчался. Вернулся по-быстрому.
— Точно, горелой взрывчаткой воняет. Завтра Митьке морду набью! — Нагнулся к машине, поколдовал, что-то крутнул — в компрессорной загрохотало, хоть уши пальцами затыкай.
Какое-то время сидели, курили. Потом Хахалинов сделал знак: пошли.
В шахту, как в погреб, вела простая деревянная лестница. Может, метра три, может, больше. Невеликий уступ, едва повернешься, и еще такая же лестница. Дальше — пол, шахтная «почва», над головой — кровля. Ни штреков, ни квершлагов, ни камер, ни других горных выработок. Просто полое пространство, и все. Как в пещере.
Возле спуска горит тусклая лампочка, бросает желтый свет на глыбистые неровные стены, на разбегающиеся в разные стороны веером столбики крепления. Но свет недалеко достает. Метров за пять от лампочки уже лютая чернь, неизвестность. Где-то там, в этой черни, — забой, отпаленные пески, которые надо выдать наверх.
Но не об этом думает сейчас Леонид. Озираясь по сторонам, задирая голову под «потолок», он ежится: почему вокруг такая легкая крепь, почему совсем не заделана кровля? Ведь это же не граниты и не базальты, и даже не сланцы, это же россыпь! В любое время может рухнуть и завалить все к чертям. Вместе с костями и потрохами. Вон какие глыбы висят!
— Не дрейфь! — слышит он нудный голос Хахалинова. — Тут — вечная мерзлота. Взрыв ее, язву, и то не берет.
«Ага, вечная мерзлота, — соображает Леонид. — Понятно», — и поворачивается к Хахалинову. Тот возится возле скреперной лебедки, которая установлена прямо под лампочкой, разбирает перепутанные троса. Работая, все время косится на яму перед лебедкой, чтобы не оступиться и не нырнуть в ее темное чрево. Яма — по-книжному дучка — без решетки, и сыграть в нее запросто. «Это под нее рельсы с отвала подходят, — догадывается Леонид. — Под нее и вагонетка подкатывается. Все ясно. Производство тут вовсе несложное. Из забоя пески скреперуются в дучку, вагонетка вывозит их на отвал».
— Чего стоишь, будто в гости пришел? — Хахалинов поднял голову над лебедкой, хлестанул Леонида презрительным взглядом. — Ишь, расстоялся.
— Так вы скажите, что делать!
— А ты сам че, первый день замужем?
— Ну а если и в самом деле первый?
— Какому лешему тебя учили тогда! Бери вон переноску, штыри, кувалду и дуй в забой, блок закрепляй!
Леонид включил переносную лампу, нагрузившись потащился в глубь шахты. Шлось тяжело, неловко. Необношенные, жесткие валенки терли ноги, цеплялись за валуны, вязли в рыхлой породе. Но вот и забой. Вдоль боковой стенки — высокая гряда отпаленных песков. «Веерная система. Рвут не со лба, а с краев», — подумал Леонид, сбрасывая с себя груз. Высветлил лампочкой рваный забой, отыскал в сторонке три специальных шпура. Взял штыри, вогнал их кувалдой под самое основание, расклинил стальными клиньями. Теперь не вырвет, хоть паровозом дергай. Вернулся к лебедке, взвалил на плечо полупудовый блок с двумя концами толстого троса, упираясь, потащил в забой. Ухнув блок на землю, посмотрел на свет Хахалинова, приноровился, как будет прямее, сподручнее брать пески, вдел крюк блока в проушину среднего штыря. Слава богу, можно работать!