Николай Волокитин – Демидов кедр (страница 2)
— Ах, прие-е-езжие! — осклабился мужик, поднимаясь с кровати. — С материка-а-а! — и вдруг, пьяно качнувшись, чуть не шмякнулся на пол. — С материка, да? — спросил, выпятив тяжелую челюсть.
— С материка. Ну и что же?
— По найму, да?
— По направлению. После техникума.
— Ах, после те-е-е-хникума! Значит, нача-а-а-ль-нички!
пустился он в пляс, виляя тощим, клинообразным задом. Потом на цыпочках подошел почему-то к Леониду и двумя пальцами взял за подбородок. — Тю-тю-тю-тю! Ух ты, моя кисанька! Ух ты, моя лапочка! Пойдем в кустики, я тебя пошшупаю. Ты и бородку вроде еще ни разу не брил, а? И парным молочком от тебя попахивает, а? Мамку-то где оставил?
— Та отчепись ты от парубков, дура! — заругался босяк, рубивший хлеб топором. — Нехай идуть по своим делам. Нема здесь Загайнова, — повернулся к ребятам. — На складу. Друга дверь у бараке.
Склад оказался душным закутком, сплошь заваленным ворохами матрасов, одеял, валенок, фуфаек и брезентовок, среди которых почти невозможно было обнаружить крошечный столик, притулившийся у окна.
За столиком сидел такой же маленький седенький старичок в меховой безрукавке и, подперев подбородок ладошкой, дремал.
— Что скажете? — коротко вымолвил он, поднимая вялые ото сна глаза, когда Василий потряс его за плечо.
— Нас Иван Иванович послал. Получить постели и прочее.
— Д-дя? — старичок со всхлипом зевнул, почесал затылок и уставился в угол, куда-то мимо парней. — Пачпорта! — сказал отвлеченно, неизвестно кому.
— Что? — не понял Василий.
— Пачпорта, — повторил старичок и, сделав долгую, минуты в две паузу, пояснил: — Пачпорта, толкую, покажите сюды.
Он положил поданные паспорта перед собой, послюнявил палец и стал с треском листать большую, как подшивка газет, конторскую книгу. Дошел до нужной страницы, разгладил и потянулся к стеклянной чернильнице, что стояла на подоконнике. Взял ее в руку, повертел перед глазами, зачем-то понюхал и удивленно сказал:
— От. Опеть высохло. Ну-ка, землячки, подайте вон из того шкапчика чеплажку с водой.
Леонид снял с полки засаленный серый графин.
Старичок бережно принял его, капнул в чернильницу несколько капель, поболтал и, обмакнув перо деревянной ученической ручки, начал старательно, печатными буквами выводить:
«Курыгинъ».
Ржавое перо скрипело, втыкалось в бумагу, и по всему широченному листу конторской книги разлетались и шлепались густыми кляксами брызги.
Старичок их вроде не замечал. Написав слово «Курыгинъ», он откинул голову, полюбовался на результат своего бумаготворчества и продолжил: «Леонид Григорьевичъ. Подумал-подумал и, хмыкнув, торопливо зачеркнул твердые знаки. Потом в строчке пониже так же тщательно начертал: «Земин Василий Степанович».
— Ну вот, зафиксировал, — молвил удовлетворенно и стал проставлять в графах палочки, приговаривая: — Один комплект, один комплект, один комплект…
Закончив эту работу, он велел друзьям расписаться, захлопнул книгу, над которой взметнулось облако пыли, чихнул и, вернув друзьям паспорта со словами: «Выбирайте. Все нужное в ворохах, посуда в шкапу, а кровати найдете в снегу во дворе», — уронил голову на руки и опять засопел.
Парни выбрали что положено, уложили в просторные полосатые матрасовки и переглянулись: что делать, уходить, не сказавшись, или разбудить старичка?
— А! Ни к чему, — шепнул Василий. — Коль не стал глядеть — доверяет. Пусть себе спит на здоровье.
Однако когда они скрипнули дверью, старичок проворно вскочил и тоненько закричал, притопнув ногой:
— Курыгин! Ты почто вместо одной подушки две захватил, а?
Леонид уронил матрасовку.
— Как — две? Одну! Вот посмотрите!
— Хи-хи-хи! — тоненько захихикал старичок. — Не надоть, не надоть! Это я так. Для штраховки, — и отвернулся, зевая…
Шульчиху они нашли в поселковой бане, где она в большом деревянном корыте стирала белье.
Это была толстая молодая немка, похожая на копну.
— О-о-о! — засмущалась она, увидев парней, вошедших в тесный и душный предбанник, поспешно раскатывая рукава на мощных, как чурки, ручищах. — О-о-о! Мне Ифан Фаныч про вас уже говориль. Пожалуйста, заберите, — и показала на полку, где лежали два сияющих, отутюженных постельных комплекта.
— Спасибо, — поблагодарили друзья и собрались было идти.
Но Шульчиха остановила их, прикрыла дверь и таинственно прошептала:
— Фи мой мушик не фиталь?
— Н-нет. А кто он такой?
— Фощик, фощик, на лошатка рапотает.
— Нет, не видали, сами ждем не дождемся.
— Охо-хо, охо-хо! — завздыхала она. — Сначит, пьет. Опять пьет. Што делать, што делать? Сколь рас я от него уже уходиль, сколь раз говориль: ищи тругой баба, я не могу. И баба не ищет, и не уходит.
Она всхлипнула, смахнула ладонью слезу и, стараясь ступать своими пухлыми в икрах, но очень тоненькими в щиколотках, точь-в-точь как бутылки из-под коньяка «плиска», ногами как можно легче и грациозней, пошла к своему корыту. Пол под ней прогибался, попискивал по-мышиному.
— Фи меня исфиняйте са мой откровенность, — попросила она. — Стесь такой нарот, такой нарот! Софсем не с кем погофорить. Блатяк, один блатяк на всем Поковом.
С этими словами она склонилась над корытом и, не засучивая рукавов, загрохотала стиральной доской, откидывая далеко назад круглые локти.
Парни выскочили из предбанника и побежали к своей избушке, надеясь, что, может быть, Шульц уже привез им дрова.
Но дров не было. И признаков близкого местонахождения таинственного возчика тоже.
Тогда Василий и Леонид стали приводить в порядок свое новое жилье прямо на морозе, при открытых дверях. Подмели пол, поставили кровати, застелили постели, а закончив дело, опять вышли на дорогу.
Шульц приехал уже под вечер, когда низкое северное солнце повернуло за сопку.
— Эй, кто хозяин? — заорал он в пространство, остановив лошадь перед самым крыльцом и спрыгнув с саней. В санях лежали две тонких жердинки-сухостоины. — Кто хозяин? — повторил и засеменил в избу, путаясь короткими ногами в полах длинного дождевика, надетого поверх телогрейки.
Был он под добрым хмельком, и его большой коричневозубый рот на сухоньком тщедушном лице растягивался в бессмысленной улыбке, а мясистый угреватый нос, нависший над верхней губой, пунцовел, как помидор.
— Чего кричишь? — одернул в сердцах Леонид, злой от холода и долгого ожидания. — Ослеп совсем, что ли?
Впопыхах Шульц чуть не наскочил на него.
— А! — подпрыгнул он от неожиданности. — Фи стесь? Как ше фас не саметиль? Фот! — показал на сани рукой. — Прошу раскрушать.
— А ты поменьше не мог привезти? — еще сильней осерчал Леонид. — Чтобы надольше хватило?
— О! Фи исфоляйте шутить! — понимающе закивал Шульц и засуетился возле саней, развязывая поклажу. — Это карошее тело. Но фи не снаете стешних услофий. Сопка, сопка. Снек, снек. Почти что по ротт. Польше не привесешь. Мерин утонет. Я и так ему помогаль. А чтобы сила была, браль с собой… как ее… путылька, путылька. Пиль ис корлышка и кушаль сугропп.
— Ладно, — махнул Леонид. — И так видно, что пил. А вот что нам делать с такими дровами — это вопрос. У нас же ни топора, ни пилы.
— О-о-о! — Шульц просиял от возможности помочь. — Это мы фам будем давать. Фот! — Он вытащил со дна розвальней инструмент, протянул Леониду. — Перите. Сафтра будете фосфращать.
Когда жерди были сброшены у крыльца, Шульц спешно попрощался с друзьями, завалился в широкие розвальни, понукнул коня и гаркнул на всю улицу, безбожно коверкая мотив и слова: