Николай Волокитин – Демидов кедр (страница 28)

— Каков уж есть, — вздохнул Леонид. — Значит, советуете обмазывать дамбы глиной?

— Вот-вот, именно глиной! — оживился Каллистрат Аверьяныч. — Попробуйте, может, что-нибудь выйдет. Хотя… — Он снова хотел развить какую-то новую мысль, но вовремя воздержался.

Леонид вышел из склада. Остановился, ослепленный полуденным солнцем, расстегнул воротник рубашки.

Жара стояла невыносимая — невозможно дышать.

Эта жара уже вторую неделю изматывала его, изматывала всех боковчан.

Когда-то буйные, горные речки быстро попересохли, и на приборы не стало хватать воды. Бригады ежедневно простаивали по полсмены, а то и больше. Час работают, два ждут, когда запруды наполнятся хоть немного.

Люди были издерганы, злы, не зная, что делать. А из Веселого по нескольку раз в сутки звонили Драчу:

— Вы срываете план. Срочно принимайте все меры!

Растерянный, позеленевший от бессонницы Драч собирал бригадиров и повторял то же самое:

— Мы срываем план, понимаете, план! Срочно принимайте все меры! — И косился на Леонида.

Назначение Леонида сменным мастером оказалось для Драча как снег на голову, и он никак не мог смириться с этим, всем своим видом показывая, что вышла ошибка, очень плачевная для Бокового ошибка.

— Курыгин, что можете предложить?

Получалось так, будто Курыгин во всем виноват и он один ответчик за беды. Леонид не обращал внимания на Драча. Время ли для мелочных склок и раздоров? И все-таки иногда приходила в голову блажь: ну почему он такой невезучий? Почему у него все всегда начинается через пень да колоду? Надо было случиться этой проклятой «засухе», когда его только-только назначили мастером? И в самом деле начинал себя чувствовать виноватым.

«Что же придумать? Что же придумать?» — ломал голову Леонид.

Однажды мелькнула мысль: спросить боковских старожилов, может, знают подобные случаи. Старожилы знали. Так же, как сейчас Каллистрат Аверьяныч, они приводили десятки примеров, когда золотоискатели в разгар промывок из-за недостатка воды простаивали неделями, однако посоветовать ничего не могли.

Загайнов, правда искренне желая хоть как-то подбодрить Леонида, совет ему дал: обмазать запруды глиной, чтобы «уменьшить естественную утечку» воды, но это было равносильно тому, что посоветовать жаждущему человеку напиться росой.

Леонид постоял немного у склада, повернул в сторону полигона.

На площади у магазина, где обычно останавливались машины, увидел Хахалинова. Кузьма Феоктистыч, в выходном костюме, при шляпе, стоял, прислонившись к забору, курил.

— А, начальство, привет! — махнул Леониду.

— Привет, — поздоровался Леонид. — Куда это снарядился?

— В Веселый. Отпуск хочу просить. — И заныл: — С вашим братом разве помоешь песочков всласть? Разве схватишь деньжонок, когда они сами в руки плывут. Я говори-и-и-л! Еще с весны говорил, что надо капитально плотины строить на речках, а не времянки. Но куда там! Хахалинов — пешка. Хахалинов — не понимает. Он только ворчать может. А может, я в десять раз лучше разбираюсь в деле, чем ваши шлыковы и драчи. Ты учти! Для будущего учти! Водичку с весны держать надо, чтобы не ждать, когда жареный петух в одно место клюнет.

Попрощавшись с Хахалиновым, Леонид пошел дальше и вдруг как тогда, в студеную ночь, после своей первой рабочей смены в Боковом, подумал, что совершенно не знает Хахалинова. Сколько вместе проработал, а вот не знает.

А впрочем, кого он знает? Шлыкова знает, Загайнова знает? Гаврикова? Пашку Семенова? Да он даже своего лучшего друга Ваську Хезму до недавнего времени толком не знал.

Завидовал, злился. Какого-то особого внимания к себе требовал.

А Васька и не забывал его никогда. И верил в него больше, чем в самого себя.

Когда услышал, что Леонида назначили мастером, несколько дней не мог успокоиться.

— Вот так-то! Знай наших! — надоедал каждому встречному-поперечному. — Ленька — мастер! Поняли, мастер! Я ждал этого назначения, ждал. Давно уже надо было, потому что у Леньки башка — во! Не чета нашим. — И так задирал нос, будто самого его поставили директором прииска.

А однажды вечером заявил:

— Жми, Ленька, жми на всю железку. Я всегда при тебе. Если что, любому сурло начищу.

Да, он не знал по-настоящему беспечного и доброго Ваську. Но ведь узнал. И других узнает. Все только-только начинается: он, как младенец, сделал лишь самые-самые крохотные шажки. Какими они получились, судить не ему. Да и не в этом дело. Главное, никогда не забывать, что шажки эти первые, что надо изо дня в день, изо дня в день учиться ходить, учиться, может быть, всю жизнь.

Над полигоном висела знойная тишина.

Поблескивая на солнце металлом, дремали безжизненные промприборы.

Никого не было.

— Неужели разошлись по домам? Этого еще не хватало! — испуганно прошептал Леонид, но тут же и одернул себя. — Да не должно. Если бы разошлись, кого-нибудь встретил.

Оглядевшись, он увидел рабочих километрах в полутора от промприбора. Они что-то делали, что — не понять, у склона горбатой сопки, в распадке, откуда вилась к полигону обмелевшая речушка Студеная.

Леонид обогнул отвал и пошел туда через тальник напрямик.

Федотов, Васька Хезма, Пашка Семенов, Гавриков и другие рабочие со всех трех приборов ломами и лопатами сдирали дерн с подножия сопки в том месте, где бил крохотный ключик, прорубали к речке канаву.

— Вы что делаете? — крикнул Леонид. — Сопку, что ли, раскидать собрались?

Федотов медленно разогнул спину, поморщился, дунув на вспухшие, в мозолях ладони.

— Извини, Леонид Григорьич, — сказал, — что покомандовал без тебя. Вспомнил, что под дерном, порой даже на вершинах сопок бывают плывуны, бывает вода. Вот и решил попытать.

— Думаете, что-нибудь выйдет?

— Но не сидеть же сложа руки.

Леонид перехватил у Федотова лопату, вонзил ее в кочкастую хлябь.

Проработали до самого вечера, но до настоящей воды так и не добрались.

— Бесполезно! — плюнул Федотов. — Нет здесь никаких плывунов. Теперь одна надежда на ливень, — и первым пошел к полигону.

Вслед за ним устало поплелись и все остальные.

Ливень хлынул только неделю спустя, с субботы на воскресенье, в глубокую полночь, разбудив Леонида страшным свистом и грохотом.

Леонид вскочил с кровати, хотел разбудить Василия, но вспомнив, что тот в Веселом, у своей голубоглазой «мадамы», в одних трусах бросился на улицу.

А на улице — густое, как каша, бело-серое месиво. Под порывами ветра по крыше, по дороге, по воздуху хлестали упругие струи дождя вперемежку со снежной крупой и градом. Снег тут же таял и многочисленными ручьями катился к речке Быструхе.

Вокруг клокотало, шипело и пузырилось. Было холодно, как зимой.

Но Леонид позабыл, что раздет.

Как в детстве он бросился прямо по лужам к бараку, туда, где были Федотов, Гавриков, Макаров, Пашка Семенов…

Бежал и видел сквозь снежную карусель, как в окнах барака вспыхнул свет, как распахнулись двери, как оттуда навстречу ему замелькали силуэты людей.

ДЕМИДОВ КЕДР

Глава первая

Подобралась к Вагино осень.

Зарумянились, вспыхнули снегириным огнем осины, пошли желтыми пятнами березы и тополя, побурели на сограх еще недавно ярко-зеленые, буйные черемушники к смородинники. По утрам над речкой Шилкой стали подолгу задерживаться туманы. Тяжелые, густые, как налимьи молоки, они растекались по тихим плесам, по береговым луговинам, по суглинистым овражкам, по заросшим талиной мочажинам, окутывая их так, что ничего вокруг различить было невозможно.

К полудню туманы опадали, и тогда делалось светло и ясно. Даже видно было, как в прозрачном воздухе парят сорванные нити паутин.

Резко пахло подвялым багульником, сухой подопревшей хвоей, грибами, рябиной и еще чем-то терпким, осенним.

Стояло зыбкое, настороженное безветрие.

Но как-то налетел резкий сиверко, дохнул студено на березы, осины, на ракитники и черемушники, стряхнул с них первые ворошки полинялых листьев, и закрутились они, полетели, полетели трепыхающимися бабочками.

По округе постоянно слышались шелесты и шуршания, будто кто-то невидимый все сгребал и сгребал по еланям пересохшее сено.

— Вот и заосеняло, — сказал сам себе старик Евсей Кузьмич Кондратьев, — вот и засентябрило опять… Теперь со дня на день дожжей ожидай. А там и до снегу недалеконько. Оглянуться не успеешь, как повалит и более чем на полгода все дорожки и тропки покроет, все овражки-низинки сравнят. Не только человеку, зверю лесному не пройти, не пробраться. Эхе-хе, наказанье господне!

Старик воткнул в землю лопату, которой вот уже неделю основательно и неторопливо окапывал завалинку, утеплял избу, облокотился на черешок и стал молча смотреть на изреженные, высветленные осенью лесные дали.

Где-то там, за этими далями, в сорока километрах от Вагино, сейчас, наверно, густо вздымались из труб дымы, слышался гул машин, ржание коней, мычание коров, говор людей. Там шла жизнь. Здесь же было пустынно и тихо.