Николай Власов – Бисмарк (страница 34)
Все было напрасно. 20 сентября Бисмарк прибыл в Берлин. Он был сразу же приглашен к кронпринцу, который попытался выведать, чего стоит ждать от «бешеного юнкера». Беседа закончилась безрезультатно, однако заронила сомнение в душу Вильгельма I: неужели его кандидат на министерский пост уже ведет за его спиной переговоры с наследником? Роону стоило некоторого труда переубедить монарха. 22 сентября состоялась решающая встреча с королем в его летней резиденции — замке Бабельсберг близ Потсдама. Если верить мемуарам «железного канцлера», Вильгельм I был настроен весьма пессимистично, но Бисмарк смог переубедить его, заявив, что готов до конца бороться за своего монарха: «Я лучше погибну вместе с королем, чем брошу Ваше Величество в борьбе с парламентским господством»[318]. Судя по всему, король был готов к такому развитию событий, поскольку у него уже имелась подробная программа для нового правительства. Бисмарк, которому на новом посту требовалась полная свобода действий, смог уговорить короля отказаться от своего проекта. Насколько это описание соответствует действительности, сказать сложно. Однако можно с уверенностью говорить о двух вещах. Во-первых, Бисмарк действительно хорошо понимал «офицерскую» психологию своего монарха и умело играл на его убеждениях, искусно апеллируя к монаршему долгу и солдатской чести. Умение разбираться в людях, понимать их взгляды и мотивы, видеть их слабости и искусно пользоваться ими вообще принадлежало к числу самых выдающихся черт личности будущего объединителя Германии. Все важные разговоры он продумывал заблаговременно, составлял в голове их сценарий, просчитывал возможную реакцию собеседника. Во-вторых, вне зависимости от судьбы конкретной программы действий, свежеиспеченный глава правительства на первых порах критически зависел от одобрения короля; Вильгельм I оставался его единственной опорой.
Двадцать третьего сентября было объявлено о назначении Бисмарка исполняющим обязанности главы правительства, 8 октября он уже на постоянной основе стал министром-президентом и министром иностранных дел (объединение двух постов в одних руках являлось его собственным непременным условием). Мечта осуществилась; начался новый этап в его жизни, да и не только в ней — Лотар Галл называет день прихода Бисмарка к власти «датой всемирно-исторического значения»[319]. Хотя это высказывание содержит известное преувеличение, с ним нельзя не согласиться.
Впоследствии историки неизменно задавались вопросом о том, как разворачивались бы события, если бы назначение Бисмарка не состоялось? По мнению одних, в этом случае стало бы неизбежным отречение короля, а либеральный кронпринц пошел бы на уступки парламенту. И это привело бы к демократизации политического строя Пруссии в целом[320]. Когда и в какой форме произошло бы в этом случае объединение Германии — и состоялось бы оно вообще, — остается под большим вопросом. Другие исследователи утверждали, что серьезных изменений не случилось бы; либеральный кронпринц вскоре стал бы консервативным монархом, а либеральное правительство с неменьшим усердием и силой оружия стремилось бы к объединению страны[321]. Не будем углубляться в этот спор, который ведется сугубо в сослагательном наклонении. Обратимся лучше к тому положению, в котором находился Бисмарк после своего назначения.
А положение это оказалось исключительно сложным. Являясь объектом практически всеобщей ненависти, находясь в жестком противостоянии с парламентским большинством, имея множество противников при Дворе и будучи вынужденным постоянно бороться за доверие колеблющегося короля, от которого всецело зависел, он напоминал канатоходца, идущего по тонкой струне под куполом цирка. Один неверный шаг — и его политическая карьера закончится, весьма вероятно, навсегда. При этом ему предстояло решить сложнейшую задачу, с которой не справились его предшественники: завершить «конституционный конфликт» в Пруссии победой короны. Как это сделать? Бисмарк прекрасно понимал, что бесконечно конфликт продолжаться не может; надеяться на то, что либералы просто устанут и махнут рукой, не приходилось. Идти на уступки в военном вопросе он также не мог; в конечном счете именно бескомпромиссность являлась той программой, ради которой монарх назначил его главой правительства. Следовательно, требовалось искать контакт с оппозицией на другом поле. И этим полем могла быть только германская политика. Вступить в союз с национальным движением, усилить позиции державы Гогенцоллернов в Германии и за счет этого укрепить королевскую власть в самой Пруссии — с этой программой он выступал уже несколько лет. «Мне кажется, наша главная ошибка заключалась в том, что мы действовали либерально в Пруссии и консервативно за рубежом, — писал он Роону в июле 1861 года. — Только изменения нашей внешнеполитической линии могут, на мой взгляд, защитить позиции короны внутри страны от натиска, который он в длительной перспективе не сможет выдержать»[322].
Прекрасный план, но на этом пути у Бисмарка не оказалось союзников. Король и консервативные элиты подозрительно относились к любым заигрываниям с либералами и не были готовы к смелой и неортодоксальной внешней политике, считая ее авантюрой. Деятели немецкого национального движения не верили в серьезность заявлений человека, имевшего репутацию несгибаемого реакционера; все его попытки найти общий язык они воспринимали как дешевое лицемерие и популизм. От Бисмарка требовалось все мастерство игрока, чтобы четко просчитывать каждый шаг и не давать противникам объединиться. Фактически он мог двигаться только по довольно узкому коридору, в конце которого, как считали многие, маячил тупик. Потребовались не только искусство и талант, но и большая удача для того, чтобы политика Бисмарка увенчалась успехом.
Уже сам факт прихода Бисмарка к власти вызвал бурю негативных эмоций в самых различных кругах. Королеве Аугусте ее супруг отправил длинное письмо, в котором почти извиняющимся тоном сообщал: «Я знаю, что ты будешь очень недовольна тем, что я выбрал Бисмарка, но мой внутренний голос говорит мне, что я должен действовать так, если не хочу поставить страну на карту. […] Я прошу тебя спокойно переждать ближайшее время и, вернувшись сюда, подробно переговорить с Бисмарком, чтобы лично убедиться в том, что он совершенно правильно смотрит на вещи и оценивает их в соответствии с моими указаниями. Он ни в коем случае не упрям, не слеп и не своеволен, признает огромную сложность момента, но вместе со мной полагает, что только определенность, последовательность и твердость смогут удержать нас на поверхности бушующего моря. […] С тех пор как я принял решение, я впервые с момента возвращения из Бадена спокойно заснул ночью»[323]. Один из лидеров прусских консерваторов писал в те же дни о Бисмарке: «Пусть Господь защитит его от него самого, от искушений его честолюбия и эгоизма, и позволит ему понять, что катехизис актуален и для государственных мужей»[324]. Практически весь дипломатический корпус был настроен против нового министра иностранных дел.
Волна возмущения поднялась и среди прусских либералов. В назначении на пост главы правительства человека, которого все знали как твердолобого юнкера и закоренелого реакционера, они увидели готовность монарха использовать любые средства, чтобы не следовать воле парламента. «Использование этого человека — это выстрел последним, самым мощным снарядом из всех, которые только есть у реакции, — писала одна из еженедельных газет, близких к Национальному союзу. — Даже если он чему-то и научился, он ни в коем случае не является полноценным государственным мужем, а всего лишь авантюристом самой обычной масти, который заботится только о сегодняшнем дне»[325]. Примечательно, что автором этой статьи был уже упоминавшийся Людвиг фон Рохау.
Не менее категоричными были и отклики из-за рубежа. Особенно негативно назначение было воспринято в Австрии и малых германских государствах. Нового главу прусского правительства называли «ужасным юнкером», «авантюристом», который установит в стране кровавую диктатуру и немедленно начнет войну с кем-нибудь. Венский сатирический журнал
О том, как трудно было новому главе правительства. добиться хотя бы правильного понимания своих слов, свидетельствует знаменитая история, случившаяся спустя неделю после его назначения. Придя 30 сентября в бюджетную комиссию палаты депутатов, Бисмарк принес с собой оливковую ветвь — символ примирения — и попытался объяснить депутатам, что сильная в военном отношении Пруссия сможет скорее добиться национального единства. «Не на либерализм Пруссии смотрит Германия, а на ее мощь, — заявил он. — Пруссия должна сконцентрировать свои силы и держать их готовыми для благоприятного момента, который уже был упущен несколько раз. Границы Пруссии, установленные Венским конгрессом, неблагоприятны для здоровой государственной жизни. Не речами, не постановлениями большинства решаются великие вопросы времени — это было большой ошибкой 1848 и 1849 годов, — а железом и кровью»[327].