Николай Власов – Бисмарк (страница 33)
Но вернемся в лето 1862 года. Вторым направлением активности Бисмарка в эти во всех смыслах слова жаркие месяцы стало, естественно, прусское. Из Парижа он внимательно следил за происходившим в Берлине и заботился о том, чтобы там о нем не забывали. «Если б мои противники знали, какое благодеяние они совершают мне своей победой и как искренне я желаю им этой победы!» — писал он жене[305]. Его главным адресатом в прусской столице был фон Роон; Бисмарк демонстрировал нетерпение и практически в ультимативном тоне требовал принять окончательное решение о своей судьбе. «Я спокойно жду решения относительно меня, — писал он 2 июня. — Если в течение нескольких недель ничего не случится, я возьму отпуск, чтобы забрать жену, но тогда мне уже нужна уверенность относительно того, как надолго я здесь задержусь. […] Надеюсь, мысль о том, чтобы сделать меня министром без портфеля, не укоренится в Высочайшей Инстанции; во время последней аудиенции речи об этом не шло, эта должность непрактична»[306]. «Слишком долго неопределенность продолжаться не может, — писал Бисмарк фон Роону неделю спустя. — Я буду ждать до 11-го […], и если ничего не случится, то буду писать Его Величеству в уверенности, что мое здешнее назначение является окончательным и я могу устраивать свои домашние дела в расчете на то, что останусь здесь как минимум до зимы или долее»[307]. «Я не знаю, чем и на чем я буду обедать, — гласит послание от 5 июля. — Мои вещи еще в Петербурге. Как только я их получу, то в течение следующих 12 месяцев точно никуда не перееду, разве что в Шёнхаузен. Эту неопределенность, это «не-житьё» я не могу долго выдерживать»[308]. Разумеется, Бисмарк сознательно сгущал краски, но не подлежит сомнению, что неопределенность всерьез нервировала его.
В итоге посланник запросил отпуск, мотивируя это тем, что из Парижа разъехались все сколько-нибудь значимые фигуры, в Берлине по-прежнему не могут ничего решить, а сам он настоятельно нуждается в отдыхе. «Мне действительно нужно физически подкрепиться горным и морским воздухом, — писал он фон Роону 15 июля. — Если мне предстоит отправиться на галеры, я должен собрать небольшой запас здоровья. […] Возможно, Его Величество никогда не решится меня назначить, и я не вижу, почему это должно случиться вообще, если не случилось за последние шесть недель». Далее он разворачивал программу действий: в отношениях с парламентом следует проявить твердость, но не обострять кризис; именно либеральная оппозиция должна предстать в глазах общества стороной, которая затягивает спор. Когда депутаты устанут от противостояния, тогда и следует назначить Бисмарка, репутация которого напугает колеблющихся и склонит их к переговорам[309].
Отпуск ему предоставили. 25 июля Бисмарк отправился на юг Франции. Через Блуа, Бордо и Байонну он приехал на знаменитый курорт Биарриц, где сполна насладился заслуженным отдыхом. Ежедневно два морских купания, длительные прогулки по горам, минимум информации из мира политики — все это способствовало отдыху и тела, и души. «Я весь в солнце и морской соли, — писал он жене 11 августа. — Сегодня мы гуляли с 7 до 10 часов утра, по скалам и лугам, потом я в одиночестве до полудня карабкался по обнажившимся при отливе утесам, затем 3 часа лежал лениво на диване, читал и дремал. Около трех часов дня я в воде, из которой с удовольствием не вылезал бы вообще; я оставался там полчаса и потом чувствовал себя так, словно для полета мне не хватает только крыльев. После еды мы катались верхом, в лунном свете при отливе вдоль побережья, а затем я снова продолжил свой путь в одиночестве. Сейчас десять, я ложусь спать, встану в шесть и дважды выкупаюсь с утра. Как видишь, я говорю только о себе, как старый ипохондрик; но что еще рассказывать о происходящем здесь, кроме того, что воздух и вода словно бальзам»[310]. С каждым днем он, по собственному признанию, чувствовал себя на год моложе. Во время одного из купаний он едва не утонул в море, но это совершенно не испортило ему настроения.
Здесь же, в Биаррице, Бисмарк встретил супружескую чету князей Орловых[311]. Муж, ветеран Крымской войны, а ныне российский дипломатический представитель в Бельгии, был значительно старше своей жены, 24-летней Екатерины, урожденной Трубецкой. Русская княгиня стала, видимо, последней серьезной влюбленностью Бисмарка за всю его жизнь. Красивая, живая и естественная, она напомнила ему Марию фон Тадден. «Рядом со мной прекраснейшая из женщин, которую ты бы очень полюбила, если б познакомилась с ней, — писал Бисмарк жене. — Оригинальная, веселая, умная и любезная, красивая и молодая»[312]. В письмах сестре дипломат высказывался более прямо, говоря о том, что, «с тех пор как приехали Орловы, я живу с ними, как будто мы одни в мире, и в некоторой степени влюбился в хорошенькую принцессу. Ты знаешь, как у меня случается такое, без того, чтобы это повредило Иоганне»[313].
Судя по всему, Бисмарк вовсе не считал свою склонность чем-то предосудительным, поскольку никакой измены в прямом смысле слова не происходило. Иоганна смотрела на вещи несколько иначе, признавая в одном из писем друзьям, что, будь у нее хоть малая склонность к ревности, она была бы уже переполнена ею[314]. Насколько искренне это говорилось, неизвестно, учитывая, что госпожа фон Бисмарк была вполне склонна к сильным негативным эмоциям, просто умела при необходимости их сдерживать. Однако, судя по всему, мимолетный роман нисколько не повлиял на отношения внутри семьи. К тому моменту, после долгих лет совместной жизни, роли были не только распределены, но и прочно закреплены: он был безусловным лидером, слово которого имело силу закона, а действия не обсуждались.
У самого Бисмарка влюбленность в Орлову не вызвала никакого внутреннего конфликта, никак не повлияла на его отношение к Иоганне. Благодаря русской княгине он окунулся в мир беззаботной юности, мир, где не было политических игр и стратегических планов, а лишь красота природы и радости сегодняшнего дня. Екатерина Орлова стала для Бисмарка символом молодости, наслаждения жизнью, легкости и беспечного счастья. Для почти 50-летнего дипломата, который лишь на несколько недель вынырнул из бурлящего моря политики, эти ощущения были бесценны.
Вместе с Орловыми Бисмарк покинул Биарриц и отправился на Пиренеи, самовольно продлив свой отпуск — правда, поставив об этом в известность Министерство иностранных дел. Внимательный читатель мог бы провести аналогию между этой поездкой и юношескими вояжами, которые в свое время стоили Бисмарку карьеры в Ахене. Действительно, путешествуя по южным районам Франции, он практически лишился возможности оперативно узнавать новости и получать корреспонденцию из Берлина. Однако внешним сходством дело и ограничивалось. В августе 1862 года у Бисмарка уже не было никаких сомнений относительно правильности избранного им магистрального пути. Он позволил себе небольшой отдых, короткое забытье перед решающим боем, и при этом практически не рисковал опоздать к решающим в своей жизни событиям: в Берлине в летние месяцы наступало политическое затишье.
В дальнейшем Бисмарк будет поддерживать переписку с княгиней Екатериной Орловой, а после ее ранней смерти — с овдовевшим мужем. Он называл ее «племянницей», она его — «дядей». «Я утешаюсь тем, — писал он ей в разгар политических баталий осенью 1863 года, — что открываю свой портсигар и нахожу там рядом с одной из Ваших булавок маленький желтый цветок, сорванный в Супербаньере, мох из Порт-де-Венаск и оливковую ветвь с террасы в Авиньоне. Немецкая сентиментальность, скажете Вы, но однажды я смогу показать Вам эти напоминания о радостном времени, о котором я мечтаю как о потерянном рае»[315]. Этот потерянный рай он вспоминал с ностальгией еще много лет.
Волшебный отпуск заканчивался, и 12 сентября Бисмарк вновь жаловался Роону на неопределенность своего положения и торопил с решением: «Я ничего так не желаю, как остаться в Париже, но мне нужно знать, что я переезжаю и обустраиваюсь не на несколько недель или месяцев […]. Из-за этой неопределенности я теряю всякий вкус к делам, и я от всего сердца благодарен за дружеские услуги, которые Вы мне оказываете, стараясь положить ей конец. Если последнее не удастся сделать в ближайшее время, я должен буду принять вещи такими, каковы они есть, сказать себе, что я королевский посланник в Париже, привезти сюда к 1 октября свое семейство и обустроиться. Как только это случится, Его Величество сможет только уволить меня, но не заставит сразу же вновь переезжать. […] Обеспечьте мне какую-нибудь определенность, и я пририсую к Вашей фотографии ангельские крылья!»[316] Ответом стала полученная 18 сентября телеграмма, состоявшая из условной фразы на смеси латыни с французским: «Промедление опасно. Спешите. Дядя Морица Геннинга»
В прусской столице 11 сентября началась сессия нижней палаты ландтага, и несколько дней спустя после долгих дебатов расходы на реорганизацию армии были вычеркнуты из бюджетного законопроекта. 17 сентября прусские министры практически в ультимативной форме потребовали от короля пойти на уступки, угрожая в противном случае уйти в отставку. Вильгельм I в ответ составил текст своего отречения и вызвал в Берлин кронпринца. Однако практически одновременно в столицу был вызван и Бисмарк. До сих пор не вполне ясно, в какой степени король действительно всерьез рассматривал возможность отречения, а в какой лишь использовал ее как рычаг давления на собственное окружение. Мысль о том, что Бисмарк может стать министром, вызывала бурю возмущения даже в королевской семье. Кронпринц записал в своем дневнике: «Его Величество хочет назначить Бисмарка-Шёнхаузена!!! министром-президентом. […] Я почти не спал ночью от огорчения»[317]. Что касается королевы Аугусты, то она развила невероятную активность, чтобы убедить супруга в гибельности назначения «бешеного юнкера» главой правительства. В устной и письменной форме она доказывала Вильгельму, что Бисмарк — беспринципный авантюрист с реакционными убеждениями, который является сторонником союза с Францией и Россией в ущерб общегерманскому делу. Приход такого человека к власти, по мнению Аугусты, приведет к крушению прусского государства.