Николай Васильев – Удачи поручика Ржевского (страница 7)
— Обережем имущество, Ваше Сиятельство, — заверил атаман, а полковник просто козырнул и оба покинули расположение штаба. Разведчики-казаки доложили Платову, что поляки уже в Тимковичах и теперь это конно-егерский полк под командой Пржебендовского. Ну и битых улан один эскадрон наберется.
— Небитые егеря значит, — усмехнулся Платов. — Это хорошо: им наши хитрости на практике еще неизвестны. И устроил засаду перед мостом в Романове. Гусар же отрядил во второй эшелон, за речкой, прикрывать свою артиллерийскую батарею. Ржевский позицией эскадрона нынче был доволен: речка хоть неширокая (50 метров), да глубокая, с ходу ее не форсируешь. В то же время пару бродов гусары разведали и сосредоточились как раз перед ними: и оборонить можно и в контратаку пойти. Ружьями теперь никто не пренебрегал, за них боролись и во взводе появилось еще 5 трофейных карабинов (после дела у Мира). Поручик сразу скомпановал гусар по двое (стрелок и заряжающий) и заставил отрабатывать соответствующие навыки — пока делать на позиции было нечего. Но вот чу! На дороге показалось облако пыли: то мчались к мосту казаки заманной сотни. Второе пыльное облако было куда больше: за ними гнались сотни три егерей, которые на скаку решили не стрелять.
Вот егеря миновали кладбище (слева) и рощицу (справа) и завидели вожделенный мост.
— Ура! — закричали поляки (да, да, у этих пшеков оказался наш природный клич!) и выхватили из ножен сабли.
— А-а, вашу мать! — заорали казаки, выскакивая из рощи и от кладбища и врезаясь пиками в атакующую колонну. Вновь поднялась жуткая пыль и крики, крики, крики… К чести егерей, им удалось все-таки организоваться, развернуть коней и рвануть назад по дороге.
А казаки припустили вдогон, выхватывая себе одиночные жертвы. К обеду они прискакали обратно, перебрались все на эту сторону речки и подожгли единственный мост. А через час к переправе подошла вся масса польских войск (полторы тысячи примерно) и стала рассредоточиваться по тому берегу для атаки. С нашего берега по ним начали постреливать — больше для острастки. Значительная часть этой стрельбы пришлась на взвод Ржевского.
— Пуль и пороха у нас достаточно! — крикнул он своим гусарам. — Цельтесь точнее и стреляйте. Вахмистр! Вам вести наблюдение за результатами стрельбы. Лучшего стрелка я вечером награжу сам! Самого быстрого заряжающего тоже! После чего улегся за дерево со своим штуцером, лишним карабином и заряжающим Денисовым и стал выцеливать офицеров. Наконец полякам надоело, что их бьют как куропаток и они ринулись через кое-как разведанные броды. И нарвались на огонь плотный, подкрепленный картечью из рассредоточенных пушек. Одна такая пушка стояла за взводом Ржевского, и он радовался ее удачному выстрелу и лаялся на неудачный. Впрочем, совместными усилиями взвод и пятеро пушкарей свой брод держали. Вдруг слева на нашем берегу раздались крики поляков.
— Переправились, сукины дети! — закричал Ржевский. — Заряжающие, на конь и за мной! Скакать далеко не пришлось: рубка шла между взводом Сашки Арцимовича (он подменял раненного поручика) и взводом же конно-егерей — однако через брод прибывали новые пшеки. Мгновенно оценив ситуацию (Сашка в общем-то держался), Ржевский направил своих удальцов на переправу, где стал расстреливать из пистолетов панов и их хлопов в воде. Командующий пан тоже мгновенно смекнул, что тут их всех положат и погнал бойцов обратно. Дмитрий же развернулся и взял с тыла в сабли Сашкиных противников.
— Я думал, нам конец! — признался Сашка на плече у товарища. — Мы их рубим, а они не убывают, а прибывают!
— Собери их карабины и ложись с ними опять у брода, — строго посоветовал Ржевский. — Пуля лучше сабли, ей-ей! Но что-то пушка моя стрельнула: неужто опять полезли? И поскакал на свою позицию.
Глава девятая
Вступление в Смоленск
Битву при Салтановке 11 июля гусары О… кого полка пропустили да и слава богу: эту царскую инициативу (идти к Витебску через Могилев, опрокинув корпус Даву) Багратион от души обматерил, но не исполнить не посмел и направил туда корпус безотказного Раевского. Тот бился весь день, потерял убитыми и раненными 2500 бойцов, ни на шаг не продвинулся и отступил к Дашковке, прикрывая переправу армии через Днепр у Быхова. Даву, к счастью, препятствовать им не стал, полагая свою задачу выполненной, и 2-я армия в полном составе пошла к Смоленску. Ржевский во время дневного простоя подсуетился, объехал весь обоз, но кареты с губернаторской семьей не нашел. В ответ на расспросы один из каптенармусов ему сообщил, что несколько карет с наиболее важными беженцами отправились вперед вместе с авангардом, в который отряжены были егерский и драгунский полки. Гусар же опять отрядили к казакам в арьегард, но даже уланы их не беспокоили, сопровождая в отдалении. Так двигались они десять дней и вышли-таки к окрестностям Смоленска, где уже расположились части 1-ой Западной армии Барклая. Ржевский впервые видел Смоленск и его обширную крепость, прикрывающую переправу через Днепр, и она его вдохновила.
— Вот тут бы и дать бой всеми силами нашей объединенной армии, — сказал он своим закадычным приятелям, Бекетову и Арцимовичу. — Пусть погрызут французы эти мощные стены!
— Так стены-то частично разрушены, — посетовал Сашка.
— Наскоро возвести земляные бастионы в «дырах» и поставить на них пушечные батареи! — возразил Дмитрий. — Кавалерия уже не прорвется, а пехоту можно сдержать огнем и штыком!
— Это уж как наши большие головы решат, — заключили корнеты. — Наше дело маленькое: гонять вражеских гусар, конноегерей да улан… Население Смоленска (15 тысяч) при входе армии Багратиона все высыпало на улицы и приветствовало походные колонны криками.
Особенно оживились молодые женщины, когда завидели гусар О…кого полка в их красных доломанах с желтыми блестящими галунами (ужо начистили их с вечера как денщики у офицеров, так и рядовые даже без приказа!), синих чакчирах и блестящих от ваксы ботиках. Ржевский тоже оживился и, хоть вида старался не подавать, косил взглядом то на одну хорошенькую горожанку, то на другую. Уже въехав через крепостные ворота в центральную часть города, он увидел возле одного из домов особенную красавицу, встретился с ней взглядом и не стерпел: покинул строй, остановил рядом с ней коня и перегнувшись с седла, сказал жарко:
— Как у меня внезапно в горле пересохло! Подай, милая барышня, мне кружку воды… Молодка посмотрела на него пристальнее, чуть усмехнулась и, повернувшись к дому, крикнула:
— Яська! Дай ковш воды! После чего оборотилась к гусару и сказала по-французски:
— Я — замужняя дама, поручик. Мой муж — майор и служит в Молдавской армии Чичагова. А теперь спрошу: у вас, быть может, пропала жажда?
— Только разгорелась, белла донна! — воскликнул Ржевский. — Могу я узнать ваше имя? Красавица усмехнулась еще более, но сказала: — Браво, гусар.
Похоже, что вы не привыкли бегать с поля боя. Тогда скажу: меня зовут Людмила Баскакова, а улицу эту — Никольская. Тут на крыльце появилась с ковшом девочка лет двенадцати в одной рубашонке — видимо, прислуга. Ржевский принял ковш из рук Людмилы, отпил пару глотков, отер усы, но, взглянув на молодку, признался:
— Я хотел просто поцеловать вас после угощенья водой и уехать. Но теперь прошу о свиданьи вечером — там, где вам будет угодно.
— Бравый гусар, бравый, — уже без улыбки сказала Людмила и вдруг продолжила: — Хорошо. Я дам вам шанс мне понравиться. В десять вечера здесь же. Оревуар, поручик. Когда Ржевский догнал свой эскадрон, к нему тотчас пристроился Сашка Арцимович.
— Ты ее поцеловал?! — воскликнул он восторженно.
— Мог, — ответил поручик, — но отложил это приятное событие до вечера.
— Черт побери, Дмитрий! — почти до слез огорчился корнет. — Ведь мой взвод ехал впереди твоего! И я эту красотку видел! Ну почему сам к ней не подъехал?
— Она бы тебя отшила, — сообщил Ржевский. — Как и меня попервоначалу.
— Как же ты ее уговорил?
— Просто успел влюбиться и потому был настойчив.
— Как жестоки законы в нашей стране! — восклицала вечером после первых пылких объятий Людмила. — Мужчина в расцвете любовных сил лишен права жениться до 30 лет! Но ведь вас, Дмитрий, могут в любой день убить! Такого красавца, такого бонвивана! Нет, это просто наша обязанность — раскрывать вам свои объятья! Акт милосердия! Чтобы там не говорили попы в своих церквях, ничего в любви не понимающие! Идем же ляжем в постель и предадимся безоглядной страсти!
— Боже, какое счастье! — лепетала она спустя час. — Какое счастье, что я не оттолкнула тебя днем! Никогда я не испытывала таких чувств, никогда! Ты бог, ты дьявол, лукавый искуситель и мой полный повелитель! Скажи, что я должна сделать, чтобы ты тоже почувствовал себя на гребне эйфории?
— На ваших гребнях нам летать не дано, — признал Ржевский. — Но я сейчас тоже преисполнен довольства, услышав от тебя такие дифирамбы.
Большего счастья для себя и не мыслю… Три ночи провели вместе Людмила и Дмитрий, три волшебных ночи. А когда стала разгораться заря четвертого дня, Ржевский сказал:
— Сегодня мы идем в наступление. Так было решено на вчерашнем совещании генералитета. Теперь либо мы погоним французскую орду вспять, к Неману, либо вечный везунчик Наполеон перешагнет через наши трупы и пойдет на Москву. Но сначала явится сюда, в Смоленск.