Николай Васильев – Последний интегратор (страница 28)
— У вас есть важное занятие, — утвердительно сказал ректор. — Почему вы скрываете? В этом нет ничего постыдного. Вы работаете в Интеграционном комитете. Проводите там много времени, получаете жалованье. Хорошо знакомы с Александром Дмитриевичем Карапчевским.
Мне не понравилось, каким тоном он произнёс имя Карапчевского.
— А разве работа в Инткоме — это нарушение институтского устава? — спросил я.
— Конечно, не нарушение, — сказал ректор. — Я только приветствую ваше желание принять участие в интеграции. Наш город прославился на всю страну как площадка для интеграционного эксперимента. Но вот вопрос: насколько эта работа совместима с учёбой в Педагогическом институте? Совместима ли?
— Я работаю только полдня. А полдня учусь.
— А как же библиотека? Как же подготовка к семинарам, к экзаменам? Вы сами говорите, что на экзамене по латыни получили четвёрку. А если бы вы не работали в Интеграционном комитете, то что бы вы получили?
— Тройку, — сказал я.
Ректор засмеялся.
— Вы остроумный человек. Я ценю в людях остроумие. Но чтобы добиться успеха в жизни, мало остроумия. Знаете, что нужно, чтобы добиться успеха в жизни? Знаете?
Он так наседал, что заставил меня ответить:
— Не знаю.
— Нужно выбрать себе правильное занятие, — сказал ректор. — Нужно выбрать одну-единственную дорогу и идти по ней, не сворачивая. У меня в молодости тоже был выбор: остаться на заводе или идти в науку. Я выбрал науку и не жалею о выборе. А если бы вам предложили выбрать одну-единственную дорогу, что бы вы выбрали? Учёбу в Педагогическом институте или интеграцию?
Так вот на что ты намекаешь, подумал я. И как я сразу не догадался? Ещё один диффер!
— Я вас не заставляю, — сказал ректор. — Не имею права вас заставлять. Но поверьте опытному педагогу, что продолжение работы в Интеграционном комитете — или где-то ещё — только отвлечёт вас от учёбы. Вы перешли на третий курс, а это самый сложный курс. Спросите у старших товарищей. Многие срываются, бросают учёбу. Зачастую это происходит из-за посторонних занятий.
— А как же Студенческая дружина? — спросил я. — Она не будет меня отвлекать?
— Это только на время каникул, — сказал ректор. — Можете считать, что это наш эксперимент. Надеюсь, вам всё понятно?
Мне всё было понятно. Мне было понятно, что если видишь небольшого начальника, который сидит за Т-образным столом перед портретом большого начальника, то знай: этот человек — диффер. Не нужно с ним разговаривать. Не нужно ни о чём его просить. Не нужно ни в чём его убеждать.
Солнце не показывалось после той грозы над Островами. На улице было серо из-за низких туч. От осеннего дождика при сильном ветре костенели пальцы на руках. Этот летний холод был хуже любого мороза. Но Гуровский свитер под курткой обволакивал моё тело приятным теплом.
Дверь в комитет была заперта и опечатана полицией. Окно рядом было полностью выбито и закрыто упавшим шкафом. Вокруг крыльца валялись насквозь промокшие папки и отдельные бумаги. Я заметил папку «О-ва (II)». Она была пустая. Когда-то в ней хранились карты Островов. Значит, опять было нападение. От ненависти я перестал чувствовать дождинки, которые текли по лицу. Или это были не дождинки, а слёзы?
Я пошёл в префектуру к Никите Максимовичу. Никмак разговаривал с какими-то людьми в мокрых плащах. Когда он увидел меня, то быстро с ними распрощался. Я спросил, что произошло в комитете.
— Полный разгром, — сказал Никмак. — Полнейший.
— А что с Александром Дмитриевичем?
— В комитете никого не было. Вандалы вломились, всё разрушили, всё, как бы это мягче выразиться, обгадили и удалились.
— А комитетский архив?
— Ничего не уцелело. Порвано, сожжено, выброшено под дождь, украдено. Приезжал инспектор полиции. Он уже уверен, что это простое ограбление.
Мы сидели в кабинете Никмака и молчали. Вся работа Карапчевских по сбору архива, вся моя работа по приведению архива в порядок пошла к воронам. Взять бы этих вандалов за шкирки!..
Я вспомнил о поджигателе.
— Его отпустили, — сказал Никмак. — Отсутствие улик, отсутствие свидетелей. Преступления вообще не было. Дорога и дома на Островах загорелись из-за молний.
Я рассказал ему о разговоре с ректором. Никмак пообещал, что позвонит ректору. Хотя если меня захотят исключить, то что сможет сделать Никмак?
— А где Александр Дмитриевич? — спросил я. — Я хотел с ним поговорить.
— Он тоже хотел с нами поговорить. Вечером, часов в шесть приходите к нему домой.
Домой ехать бесполезно, подумал я. Надо где-то пересидеть до вечера. Я пошёл в общежитие к Артёму. Артёма в комнате не было. Я пошёл к Денису. Денис страшно смущался, извинялся, но меня не пустил. Я хотел пойти в библиотеку, но тут встретил одного плохо знакомого физматовца. Мы вместе копали подземный ход. На рукаве у него был пришит ромб СД. Он позвал меня к себе и угостил чаем с бутербродами.
Я прилёг на кровать и нечаянно проспал часа три. Физматовец меня не будил. Когда я проснулся, в комнате сидело уже двое физматовцев и обсуждали мою бороду. Они вели себя так, как будто я тут живу и сплю на своей кровати. Я посмотрел на часы и убежал.
Я подходил к дому с атлантами и кариатидами и уже издалека увидел возле подъезда Карапчевского чёрный «Эквус». Мокрый капот сверкал под фонарём. В автомобиль с двух сторон садились трое в плащах. У одного, невысокого шея была закутана шарфом. Это был Карапчевский. Я ускорил шаг, но не успел. Когда я подошёл ближе, «Эквус» уже тронулся. Он медленно проехал мимо, и я посторонился, чтобы меня не забрызгало грязью. За тёмными стёклами автомобиля ничего не было видно.
В квартире Карапчевского уже сидели Никмак и Жебелев. Приход Жебелева меня удивил. Неужели Карапчевский его позвал? Ведь он не работает в Инткоме. Никогда не работал и сомневается в нашей работе. Жебелев как будто понял мои чувства и быстро ушёл.
— Саша улетел в Константинополь, — сказал Никмак. — Срочный вызов первого консула. Прислали сопровождающих. Сашу не допускали к первому консулу почти год. Будем надеяться, теперь все наши неприятности — позади.
— Эти сопровождающие… — сказала Евгения. — Такие лица… Мурашки по коже…
— Не выдумывай, Женя, — сказал Никмак. — Обычные охранники.
Мне этот отъезд тоже показался подозрительным. Но откуда я знал, как там принято у них, у консулов? С консулами я пока не встречался.
— Зачем Александр Дмитриевич нас позвал? — спросил я.
— Он ничего не успел рассказать, — сказал Никмак. — Я только пришёл, а он уже уходил.
Евгения предложила мне остаться на ужин. Мне хотелось немного посидеть в этой квартире, среди этих бесконечных книжных полок, поговорить с этими людьми, подурачиться с Лизой. Но я не принял предложения.
Когда я выходил из подъезда, то обратил внимание, что на стене, рядом с дверью намалёваны большие чёрные буквы — ОЧК.
Что это? Новое детское ругательство? Или аббревиатура? Вроде знакомая аббревиатура… Как я ни мучился, я не мог вспомнить, где же я её видел.
Карапчевского не было три дня. Мы собрались на том же месте той же компанией, только без Жебелева. Никмак дозвонился до помощников первого консула.
Выяснилось, что первый консул хотел вызвать Карапчевского на следующей неделе, а на этой неделе его не вызывал и сопровождающих за ним не высылал.
Когда Никмак рассказал об этом, Евгения потеряла сознание. Скоро она пришла в себя и тихо произнесла:
— Это всё…
— Что всё? — сказал Никмак. — Пока ничего ужасного не случилось.
— Это похищение, — сказала Евгения.
— Не говори ерунды, — сказал Никмак, который от слов Евгении заметно разволновался. — Ты не могла не обратить внимания, что Сашин характер сильно изменился. Когда-то это был самый спокойный, самый терпеливый человек в мире. Ничто не могло вывести его из равновесия. В последнее время он всё чаще срывался. Он стал раздражительным, непредсказуемым. Никто не мог догадаться, что он выкинет в следующее мгновение. Я знаю его с детства, но даже я иногда поражался его словам и поступкам.
— Что ты хочешь этим сказать?
— Возможно, Саша устал и решил отдохнуть. А, возможно, он затаился и готовится к новым сражениям. Кто знает?
— Он бы сообщил мне.
— В его нынешнем состоянии…
— Ты говоришь так, как будто он болен.
Никмак могуче выдохнул.
— Возможно, ему не помешает небольшой отдых. В санатории.
Евгения вскочила, но тут же сморщилась и присела, схватившись за голову. Никмак сунулся к ней. Она его отстранила.
— Возможно, — сказала она, — ты хочешь его бросить, Никита?
Я подумал, что это уже перебор. Как же Бульдог интеграции бросит вождя интеграции?
— Женя, — сказал Никмак, — тебе надо полежать.
— Ты и меня записал в больные, — сказала Евгения. — Я полежу, а ты уйди.
— Евгения… — сказал я и запнулся. Я впервые назвал её Евгения — до этого как-то обходился без обращений. — Никита Максимович всегда был с Александром Дмитриевичем. Зачем вы так говорите?
— И вы тоже… — устало сказала Евгения. — Уходите оба.