Николай Васильев – Последний интегратор (страница 30)

Второй полицейский кивал в ответ на каждую фразу. Лейтенант недовольно слушал подчинённого и наконец крикнул:

— Отставить болтовню!

Я дрожал. Мне было холодно. И мне было противно от самого себя.

Я не хотел пришивать ромб СД на Гуровский свитер. Я надел старый свитер. Поэтому мне было холодно.

Я не хотел участвовать в вывозе кхандов на Острова, в этом дифферском деле. Я участвовал. Поэтому мне было противно.

Но как я мог не участвовать? Я остался один, без какой-либо поддержки. Власти уже не скрывали: интеграционный эксперимент окончательно закончился. Инткома больше не существовало. Карапчевский исчез, Никмак исчез, Жебелев оказался предателем и уехал. Евгения тоже собиралась уезжать — в Константинополь, к родителям.

Один я ничего не мог. Я решил, что надо пережить это трудное время, не привлекать к себе внимания. Надо притвориться, что выбрал одну-единственную дорогу. Жить, как все студенты. Надо сохранить себя для дальнейшей борьбы.

Но и это — борьба! Бывает борьба явная и бывает борьба тайная, скрытая, подпольная. Карапчевский и его товарищи с этого начинали, с тайных собраний. Я до последнего надеялся, что Карапчевский, как сказал Никмак, затаился и готовится к новым сражениям. Если я был прав, когда-нибудь он свяжется со мной.

Поэтому я сбрил бороду, вступил в СД и ходил в патрули с Артёмом. Поэтому я выполнял приказ о помощи полиции в вывозе кхандов на Острова. Но мне всё равно было противно…

«Бронтозаурус» въехал на улицы старого города. Он докатил до Туганки, перевалил мост и остановился у здания старой пятиэтажной гостиницы. Площадь перед зданием была забита «Бронтозаурусами» и людьми в плащах и с автоматами. Всё это для того, чтобы охранять безобидных кхандов.

Полицейские вывели кхандскую семью. Мы тоже вышли, но внутрь нас не пустили. Нас никогда не пускали внутрь.

К нам подошёл лейтенант и сказал, что на сегодня всё. Он должен был довезти нас до штаба на «Бронтозаурусе», но вместо этого спросил:

— Сами до штаба дойдёте?

— Дойдём, — сказал Артём.

Мы перешли мост. Справа показался музей с оврагом Туганки позади, слева — набережная Ерги. Артём уговорил меня подойти к оврагу. Я с удивлением увидел, что овраг до половины наполнен водой. Подземного хода не было видно.

Артём рассказал, что под поверхностью воды скрыт только вход. Дальше подземный ход делает перископический изгиб и продолжается выше уровня воды. А ещё дальше опять снижается и проходит под руслом Ерги. Там музейщики остановились. Начались дожди, вход забили землёй и накрыли плёнкой. Юлик хотел возобновить раскопки после дождей, но дожди не прекращались. Да и копатели были заняты на другой, более важной добровольной работе.

Последние дни мы жили в штабе СД — в Пединституте. Завтракали, обедали и ужинали в столовой, ночевали в гимнастическом зале в спальных мешках. Домой не отпускали даже тех студентов, которые жили в общежитии неподалёку.

В институте было холодно и сыро. Мы мёрзли больше, чем зимой.

Мы с Артёмом и другими патрульными поели остывшей каши и пошли в гимнастический зал. Денис позвал нас и предложил горячего чая. Он умудрился где-то раздобыть термос с горячим чаем. После чая Артём и Денис затеяли карточную игру с другими студентами. Я в одежде лёг на спальный мешок и укутался одеялом, высунув наружу только глаза.

Я думал о кристалле-карандашике, который дал мне Жебелев. Но ничего не надумал.

В зал вошли ещё два истфиловца — четверокурсник и пятикурсник, которые вернулись с патрулирования. Они громко и весело разговаривали. Они говорили о том, какие кислые лица были у кхандов, которых отвозили в старую гостиницу.

— Со мной училась одна бледная поганка, — сказал четверокурсник. — Учился — не доучился. Мы его…

Из-за ржанья окружающих окончания я не услышал. Я откинул одеяло, медленно поднялся и заковылял к четверокурснику и пятикурснику. Артём и Денис отвлеклись от карточной игры.

— Сколько лет терпели! — сказал четверокурсник.

— Заткнись, — сказал я ему в спину.

Я сказал это так тихо, что он не расслышал. Он повернулся ко мне с весёлым лицом, как будто ожидал, что я присоединюсь к его болтовне.

— Заткнись, — громче сказал я.

— Чего? — сказал четверокурсник.

— Ему что-то не нравится, — сказал пятикурсник.

— Тебе что-то не нравится? — спросил у меня четверокурсник.

— Просто заткнись, — сказал я.

У меня не было сил что-то ему объяснять.

— Дай-ка ему, — сказал пятикурсник.

Вокруг стали собираться студенты. Начиналась драка. Всем хотелось стоять, сжимать кулаки и кричать: «Врежь ему, врежь!»

Четверокурсник толкнул меня. Я устоял и толкнул его. Он толкнул меня сильнее.

Подскочил Артём. Он встал между нами, легко раздвинул нас руками и сказал:

— В чём дело, ребята?

— Ты у своего друга спроси! — сказал пятикурсник.

— Мы говорили про поганок, — сказал раскрасневшийся четверокурсник. — А тут этот…

— Заткнись, гад! — крикнул я. — Заткнись, диффер!

Я обогнул Артёма, вцепился в четверокурсника, и мы повалились на спальные мешки. Я совал кулак куда-то ему в нос, в ухо. Он отбивался руками и ногами.

Артём оторвал меня от четверокурсника и отодвинул к Денису. Денис взял меня за руки.

— Посмотрим ещё, кто тут гад, — сказал четверокурсник и шмыгнул носом, из которого шла кровь.

— Этот защитник поганок… — сказал пятикурсник.

За его спиной встало ещё несколько человек.

— У тебя есть вопросы к этому защитнику поганок? — спросил Артём. — Скажи мне, а я передам.

Пятикурсник не рискнул ничего сказать и вышел из зала вместе с четверокурсником.

— Спектакль окончен, — сказал Артём и повёл меня на моё место.

Я сел на спальный мешок и уставился в пол.

— В следующий раз предупреждай, истеричка, — со злостью сказал Артём.

— Я не понимаю, что с тобой, — сказал Денис. — Из-за чего ты полез в драку?

— Из-за своих кхандов, конечно, — сказал Артём.

— Ты ведь больше не работаешь в Интеграционном комитете, — сказал Денис.

— Он всегда там будет работать, — сказал Артём. — Даже если останется последним интегратором на свете.

Я сидел и думал о том, что Артём и Денис так и не стали моими единомышленниками. Может быть, они были моими друзьями, но мне этого было мало.

Пятикурсник и четверокурсник снова вошли в зал. Четверокурсник прижимал к носу платок.

За ними шла группа мужчин в плащах. Плащи были сухие. Это были важные чиновники, которых на автомобиле довозили до самого крыльца нужного здания. Поэтому их одежда оставалась сухой.

Впереди группы торопливо вышагивал невысокий мужчина, в очках, с залысинами, с круглым лицом. Он хмурил брови и сжимал пухлые губы. По бокам от него шли два высоких типа. Они напряжённо осматривали всё, что их окружало: стены, людей. Остальные семенили за круглолицым и двумя высокими типами. Я узнал среди остальных проректора. Ректор, как нам говорили, заболел и уехал из города.

— Господа студенты, прошу внимания! — сказал проректор.

Все повернули головы в сторону вошедших.

— Господа студенты, члены добровольной Студенческой дружины! — сказал круглолицый. Голос у него был тонкий, и он пытался придать ему твёрдость. — От имени и по поручению господина первого консула я хочу поблагодарить вас за отличную работу. Я хочу поблагодарить вас за преданность стране и лично господину первому консулу. Самых усердных ожидает достойная награда, но я уверен, что усердие проявили все. Господа студенты, я пришёл к вам в столь поздний час не только для того, чтобы выразить благодарность. Я хочу предупредить вас, что завтра — именно завтра! — нас всех ждёт трудный день. Есть отдельные персоны, которые могут воспрепятствовать перемещению кхандского населения. Возможны провокации. Поэтому я прошу вас удвоить бдительность. Я прошу сообщать командирам и старшим товарищам обо всём подозрительном. Завтра трудный день. Готовьтесь. Ещё раз благодарю за работу!

Студенты переваривали эту речь. Круглолицый окинул зал последним хмурым взглядом и вышел. Чиновники засеменили за ним. Четверокурсник о чём-то пошептался с пятикурсником, и они тоже вышли.

— Он донесёт на тебя, — прошептал мне Артём.

— Пусть доносит, — сказал я.

Что-то в словах круглолицего показалось мне странным. Он говорил о перемещении кхандов. Не о перемещении на Острова, а о перемещении…