Николай Васильев – Петербургский пленник (страница 41)
— Я не предупредила Вас, но этот гастролер пожелал устроить певческое соревнование с любым желающим из зала. Один уже вызвался, сейчас будет выступать…
— Не хотите ли Вы сказать, что задумали вытолкать на сцену и меня?
— Но Мэтью! Кто если не Вы уймете гонор этого француза? Я безоговорочно верю в Ваш талант…
— Мой Бог… Вы прекрасны, Жюли, но Ваша красота меркнет на фоне Вашего самомнения…
— А Вы чересчур робки, капитан. Как Вам удается побеждать в боях? Но тихо, он начинает…
Вышедший на сцену молодой красивый креол в приличном костюме оказался обладателем красивого же насыщенного тенора, которым вполне профессионально исполнил (в сопровождении оркестра) арию Альмавивы из «Севильского цирюльника». Ему жарко аплодировали. Впрочем, Жюли все же просветила Митю, что этот креол является штатным тенором местного театра.
Завязалась дуэль: заезжий ответил арией трубадура из одноименной оперы Верди, а местный — арией герцога из «Риголетто» того же автора, затем последовали две арии Альфреда из «Травиаты» (первую спел парижанин, вторую орлеанец), потом была исполнена ария Папагено из «Волшебной флейты» Моцарта, а местный взял и отчебучил арию Керубино из «Свадьбы Фигаро»! (Для несведущих в оперном искусстве: эта ария написана для сопрано, ее исполняют либо мальчики, либо девицы, переодетые «под мальчика»). Креол, конечно, арию «загрубил», но все равно получилось здорово, зал взорвался аплодисментами.
Парижанин вдруг потребовал изменить условия турнира и исполнять впредь только народные песни или непрофессиональных авторов. И спел для начала «Марсельезу», да так зажигательно, что зал встал с кресел и стал ему подпевать. В ответ креол попросил из оркестра банджо и стал на нем наигрывать, а потом запел простенькую, но чрезвычайно популярную у конфедератов песню «О, Сюзанна»:
И зал тотчас стал ее подпевать и притоптывать в такт, входя во все больший энтузиазм. А когда выпевали горестный конец, у многих на глазах блестели слезы:
Тогда заезжий певец вдруг вышел вперед, поклонился своему сопернику, потом всему залу во все стороны и в завершении сказал:
— Я восхищен вашей упорной борьбой с агрессивными янки. Надеюсь, что наш император все-таки решится и окажет вам помощь, которую вы заслужили. И я признаю, что мой сегодняшний соперник по вокалу меня перепел!
Все зааплодировали, а Митя повернулся к Жюли и сказал:
— Не судьба Вам меня сегодня послушать, мадам…
— Ночи нынче длинные, — непонятно ответила Жюли и улыбнулась.
Военная жизнь приучила Лазарева спать чутко; оттого он враз проснулся, заслышав какой-то шорох у полуоткрытой балконной двери, тотчас перекатился на другой край кровати и сполз с него на пол, прихватив кольт из-под подушки. Легкие шаги прозвучали до кровати, чьи-то руки откинули одеяло, после чего послышался недоуменный голос Жюли:
— Мэтью, где Вы?
— Я на полу, целюсь в Вас из револьвера. Впрочем, уже не целюсь…
Митя в одно движение встал на ноги, а после второго оказался возле искательницы приключений, скользнул ладонями ей под локти и сжал нежные титечки. Она тотчас полуобернулась и подставила ему свои губы. В полной темноте и немоте последовал еще ряд согласованных движений пары, после чего они оказались в постели полностью обнаженными и предались любовному неистовству. Наконец они откинулись на подушки в изнеможении и Жюли сказала:
— Как хорошо я придумала! Представь: я спустилась из своей спальни по веревочной лестнице, поймала фиакр, на котором добралась до твоего отеля, и взобралась на второй этаж по балконному столбу!
— Ты самая фантастичная женщина на свете! Дон Жуан в юбке! Я восхищен, покорен и удовлетворен! Впрочем, удовлетворять теперь буду я тебя. Сколько часов в нашем распоряжении?
— Мне надо вернуться до зари и все по той же лестнице…
— Тогда идите ко мне на грудь, милая леди, я открою Вам некоторые секреты изощренного мужского ума…
Ближе к утру совершенно разомлевшая от ласк Жюли призналась Мите:
— Я пришла к тебе под влиянием той песни, о Сюзанне. Я осознала, что ты в любой момент можешь погибнуть на этой жестокой войне… И тогда я подумала: пусть в момент смерти он вспомнит о любви со мной и хоть на миг улыбнется…
Глава четырнадцатая, в которой героя награждает президент, а он поет в ответ песнь «Отпусти народ из рабства»
Разведка США все-таки была уже действенной и донесла до адмирала Фаррагаута сведения о создании подвижной системы мощных мин в низовьях Миссисипи, а также об оснащении артиллерии фортов новыми снарядами, убийственными для броненосцев — и этот плюющий на мины флотоводец (известный изречением: «К черту мины! Полный вперед!») не решился в этот раз вести свои корабли на мины и форты. В связи с выполнением поставленной задачи капитану Лазарефф поступил приказ прибыть в распоряжение Главнокомандующего армией Конфедерации Дэвиса. «Что ж, прощай Нью-Орлеан, веселый даже в эти трудные времена, — произнес Митя мысленно сентиментальный панегирик. — Прощай и ты, пылкая и душевная Жюли! Наше единственное свиданье я теперь, волей-неволей, вспомню на смертном одре — после прощанья с моей Дженни…»
Ричмонд по контрасту встретил его нудным мелким дождем. На его мощеные металлургическим шлаком или кирпичом дороги многочисленные колонны солдат и колеса повозок нанесли много пыли, которая теперь превратилась в слякоть. Настроение у Мити стало минорным, и физиономия в тон ему скукожилась. С ней он вошел в Капитолий и, соответственно, в кабинет мистера Бенджамина.
— Шалом алейхем, мистер Бенджамин, — сказал Митя.
— Алейхем шалом, Мэтью, — ответил удивленно Джуда. — Откуда у тебя на лице эта мировая скорбь? Неужели Нью-Орлеан все-таки пал?
— Слава Яхве, он стоит как столпы Баальбека. Но так ли незыблем город Ричмонд, наша столица, в которую мне пришлось ехать кружным путем?
— Враг дважды шатал его устои и сейчас стоит на подступах к южной окраине, около Питерсберга. Но наш славный Роберт Ли уперся вроде бы крепко и не уступает генералу Гранту ни пяди земли…
— Питерсберг находится ведь совсем рядом…
— В 22 милях…
— Джо, Вам не кажется, что критический момент в истории Конфедерации уже наступил? И что самое время вновь навалиться на Дэвиса с предложением об условном освобождении рабов?
— Я не решаюсь с ним об этом говорить, хотя мою позицию он давно знает. Но вот Вы, один из героев нашей войны, пожалуй, можете вновь озвучить предложение русского царя…
— Мне велено явиться в его распоряжение. Это значит, я должен обратиться именно к нему?
— Нет, всеми новыми назначениями занимается его секретарь по военным делам Джеймс Седдон. Впрочем, я знаю, что за подвиги большой группе офицеров президентом лично будут вручены награды, а также присвоены внеочередные звания, в том числе и Вам, капитан Лазарефф. После чего состоятся концерт и бал. Вот там я подведу Вас к президентской чете, а дальше используйте свою былую ловкость…
— Именно что былую, Джо… Мой энтузиазм, увы, притух, а он-то как раз являлся основой той самой ловкости.
— В корне неверная установка, как Вы когда-то говорили, Мэтью… Встрепенитесь, Вам чуть больше сорока лет!
И награждение и последующие празднования были организованы в центральном, зале Капитолия — весьма просторном, с каменным полированным полом. Вдоль стен зала расположилась элитная публика с изобилием дам, а несколько десятков награждаемых офицеров (в их числе были и генералы, среди которых выделялся гордым профилем и благородной осанкой седовласый, но энергичный Роберт Ли) выстроились в колонну по центру зала во главе именно с Ли. Ему Джефферсон Дэвис жал руку с особым пристрастием, а в награду генерал получил «Южный крест чести» (The southern cross of honor). Капитан Лазарефф (в новопошитой версии капитанского мундира) подошел к президенту одним из последних, но Дэвис тотчас его узнал, заулыбался и тоже долго тряс руку, а в награду дал медаль «Национальной обороны» (National defense) и погоны майора с одной звездочкой.
Через небольшую паузу в зал внесли уже заставленные угощеньями столы, а также стулья, на которых расположились в первую очередь дамы, затем награжденные офицеры, потом члены правительства и Конгресса — ну а прочие устраивались, кто как смог. К угощенью принесли и спиртное: шампанское для дам и бурбон для мужчин. После непродолжительного застолья в центр зала вышел распорядитель и объявил о начале концерта. Тотчас в зале появились музыканты со струнными и духовыми инструментами, прикатили и рояль. Дирижер оркестра поднял руки, и объем зала наполнился бодрящими звуками знаменитой увертюры Россини к опере «Сорока-воровка». Тот, кто хоть однажды слышал эту увертюру, знает, в какой резонанс входит человеческий организм в ее бравурном финале. Но вот громы музыки обрушились и затихли, сменившись рьяными аплодисментами. А к дирижеру уже приближался оперный тенор, в котором Дмитрий вдруг узнал того самого француза, что гастролировал недавно в Нью-Орлеане…
Сюрпризом для публики стало включение в программу нескольких номеров в исполнении непрофессиональных исполнителей: хора учеников воскресной школы, проникновенно исполнивших «Аве, Мария» Шуберта, двух певцов в стиле кантри, подыгравших себе на гитаре и банджо, а также Мэтью Лазарева и Джо Бенджамина с зонгом Луи Армстронга о Моисее. Джо, оказывается, весьма неплохо играл на фортепьяно и Митя в два часа научил его знаменитой композиции. И вот Лазарев с подвешенной на ленте гитарой вышел вперед и спросил в зал: