Николай Васильев – Петербургский пленник (страница 40)
— Вы правы, — сдвинул брови лейтенант. — В нашем распоряжении есть еще две 3-дюймовые полевые пушки. Сарж Паркер, поставьте их напротив моста через Биг-Спринг-крик и запаситесь картечью. Мы поддержим вас шрапнелью по мере необходимости. Но без подкреплений из Хантсвилла долго не продержаться…
— Пароходы на Теннеси! — раздался крик сигнальщика. — Подходят снизу!
— Glory to god! (Слава богу) — заулыбался Митчелл.
Рано командир батареи радовался. Уже через час рассредоточенные по лесу янки начали винтовочный обстрел поселка, причем среди них были, видимо, снайперы, так как и у батарейцев, а особенно среди присланных пехотинцев появились десятки убитых и раненных. Свободное перемещение по позициям и поселку стало невозможным. Лес на той стороне ручья подвергся обстрелу шрапнельными снарядами, но его эффективность была, вероятно, небольшой — стрельба в сторону поселка продолжалась. Притом атакующих действий северяне не предпринимали. Батарейцы укрыли орудия за домами и обложили их дополнительно мешками с песком, пехотинцы поступили также, после чего офицеры собрались на совет. Первым взял слово майор Брук, командир двух пехотных рот.
— Я думаю, они тянут время до ночи. А потом навалятся скопом, в штыки. В последнее время это их излюбленный метод. При этом приговаривают «янки» или «Огайо», чтобы своих не переколоть. Мы их по этому паролю и валим. Но они часто так побеждают. Если б можно было их в начале атаки подловить и ударить картечью…
— А ведь, пожалуй, можно, — оживленно сказал Митчелл. — Если применить Ваш прожектор, капитан Лазарефф?
— Одного маловато будет, — сказал Митя. — Надо изготовить их несколько и высвечивать неожиданно, с разных точек, всю долину ручья.
— Что еще за прожектор? — удивился Брук.
После наступления ночи северяне долго тянуть с атакой не стали. Их пехотинцы стали разрозненно выходить из леса и пересекать ручей вброд и по мосту — с тем, чтобы сосредоточиться на левом берегу перед броском в штыки. Вдруг ручей на всем протяжении осветился несколькими продольными лучами света! Замершие на миг люди бросились прочь от этих лучей, но тут прогремели пушки, и завизжала картечь, выхлестывая как бегущих, так и залегших уже на левом берегу солдат. Некоторое время лежащие вжимались в землю, но слепящие лучи их находили, а картечь все хлестала — в итоге уцелевшие бросились опрометью обратно, через ручей. Через какое-то время с правой стороны ручья началась интенсивная ружейная стрельба, но пушки ударили по лесу шрапнелью раз, другой — и выстрелы прекратились. Далее в течение ночи лучи прожекторов не раз еще включались, но никого в русле ручья и на его правом берегу не обнаруживали. Высланная утром разведка противника также не обнаружила.
Вечером в доме мэра состоялась пирушка офицеров в связи с одержанной победой. Пили все тот же муншайн. Закуску обеспечивали Джоан и похожая на нее подружка. Основные здравицы сыпались в сторону изобретательного капитана Лазарефф.
— Я помню ваш бронепоезд, капитан, — восторженно говорил майор Брук. — Вы здорово тогда помогали нам под Нэшвиллом. А теперь такая феерическая победа здесь! Как метались под лучами ваших прожекторов янки!
— Он и снаряды придумал такие, что любую броню прошибают… — добавил ворчливо лейтенант Митчелл. — Если бы еще подсказал, как ими в цель каждый раз попадать…
— Это от пушки зависит, — ответил, тоже улыбаясь, Лазарев. — Из Уитворта снаряды летят очень точно. Особенно после установки на него оптического прицела.
— Да, да, — подтвердил Митчелл. — Он забрал у моего вестового прицел с винтовки, переставил на пушку, и та тоже стала снайперской. А что еще Вы нам посоветуете, разумный-преразумный капитан?
— Посоветую перегородить реку минами с кумулятивным зарядом. Тогда и перестреливаться с канонерками не придется, на подходе их перетопим. Но мне понадобится ряд специфических материалов и устройств…
— Все добудем, — решительно кивнул Брук. — Лишь бы обезопасить фронт с этого фланга. Скофилд навалился на нас очень настырно, не считаясь ни с какими потерями — в стиле генерала Гранта. Мы укладываем его солдат перед своими позициями штабелями, а он гонит их и гонит! У нас, в конце концов, иссякают боеприпасы или орудия от перегрева стрелять перестают — тогда-то он и дорывается до штыковой! В его частях солдат заведомо больше чем в наших, потому результат таких схваток всегда один: победа янки…
— Но здесь вы янки не пропустите? — встрял с вопросом мэр, мужик лет пятидесяти с простовато-хитроватым лицом.
— Только если сюда явится сам Грант со всей армией, — заявил Брук. — Но как он сюда доберется, если капитан Лазарефф перекроет минами фарватер?
Проводить поддатого Митю до выделенной ему комнаты (в соседнем пустующем доме) пошла для чего-то подруга Джоан, имя которой вылетело из его памяти. Она усадила его на стул и стала при свете керосиновой лампы взбивать и перестилать постель. После чего сноровисто сняла с него китель, сапоги и брюки (Митя тотчас вспомнил Галю), вздернула на ноги и ловко свалила на кровать. Затем задула лампу и стала шуршать своими юбками. Через пару минут она оказалась рядом с ним, под одним одеялом.
— Почему? — глупо спросил Митя.
— Моего мужа убили янки. Ты сегодня за него отомстил. Я решила тебя отблагодарить…
Глава тринадцатая, в которой любимая песенка конфедератов ввергает героя в пучину альковных страстей
Спустя месяц капитан Лазарев проснулся в отеле на берегу совсем другой американской реки, «матери вод», «Миссис Сиппи», которую здесь, в Нью-Орлеане, зовут «мадди уотерс», что означает просто «грязная вода». Его сюда командировали с целью полного блокирования попыток адмирала Фаррагаута прорваться в Миссисипи с моря — по данным разведки его флотилия сконцентрировалась возле дельты главной реки Америки, а что может это означать, если не повторение позапрошлогодней попытки?
Ноябрь — чудесное время года на широте Нью-Орлеана. Средняя температура воздуха 18 градусов (ночью 16, днем 20–21), солнечных дней половина, дождливых всего два…
«Правда, один выпал как раз на сегодня, — отметил по пробуждении Митя. — Причем, боженька поливает город от души, словно желая очистить его улицы от мусора и сделать „мадди уотерс“ еще грязнее… Значит, службу можно отставить до завтра и подремать всласть еще часика три. Потом выпить кофе (его варят во Французском квартале Нью-Орлеана как в Париже: с пеночкой, ароматный, бодрящий…), дождаться обеда (и пищу здесь готовят по-французски, изобретательно, хоть и без излишеств, вроде лягушачьих лап), а после сиесты можно отправиться в гости к мадам Эбер. Вообще-то к Полю Эбер, но что мне перед собой лукавить: поеду я к нему ради общества его жены, Жюли Эбер, урожденной Дюмонтье…»
Митя вспомнил, как подлетела к нему мадам Эбер в доме губернатора Луизианы, куда он был приглашен почти сразу по приезде в Нью-Орлеан. «Как же, рекомендация Джо Бенджамина много стоит… Вот тоже человек, который искренне обрадовался воскрешению Мэтью Лазарева из небытия… А Жюли буквально кинулась на шею и зацеловала лицо без разбора! А потом говорила, говорила, окидывая его всего восхищенными взглядами…»
— Мы ведь оплакали Вас, Мэтью, — радовалась она, — а Вы, оказывается, живы и здоровы! Как хорошо! Ваш союз с Дженни так нам нравился! А как Вы пели… Я никогда не слышала подобных песен… А что, Дженни, ей удалось выздороветь? Нет? Жаль. Но Бог наверняка взял ее в рай — иначе кого же туда брать?
При расставании Жюли взяла с мсье Лазарев обещание приезжать в ее дом всякий раз, как удастся отлучиться со службы, и пару раз Митя заезжал к Эберам. Поль всегда был с ним радушен и считал своим долгом занять беседой минут на двадцать, после чего говорил что-то вроде:
— Мой лимит времени исчерпан. Еще минута и Жюли не пустит меня сегодня к себе в спальню — так она жаждет общения с Вами. Я ревную, если Вас это интересует. Но если вызову на дуэль и убью, то придется тут же стреляться самому, иначе меня убьет Жюли. Надеюсь, Вы не воспользуетесь ее к Вам слабостью?
На что Лазарев отвечал пожатием плеч, как бы говоря: «Если вашей экспансивной жене взбредет подобное в голову, разве сумею я ей воспрепятствовать?»
С Жюли он все же держался ровно и на ее многочисленные фривольности реагировал или снисходительной улыбкой или двумя-тремя беспечными фразами: мол, Вам хочется шутить со мной, так шутите, сколько хотите… Хоть иной раз на ее сексапильную настойчивость ему очень хотелось ответить своей…
Сегодня от подобного испытания он оказался избавлен. Слуга сказал, что мсье и мадам уехали в театр и передали для мсье Лазарев записку. Он взял ее и прочел: «Мэтью, если Вы у нас появились, обязательно приезжайте в театр. Там состоится выступление тенора из „Пари опера“ и мы взяли билет в ложу для Вас. Ваша в душе Жюли». Митя поколебался (ехать не хотелось), но все же не решился обидеть милую женщину.
К началу представления он опоздал. Билетер был, однако, предупрежден мадам Эбер насчет мсье Лазарев и подвел его к нужной ложе. Когда трели тенора в зале сменились аплодисментами, Митя вошел в ложу, где тотчас был схвачен за руку неистовой Жюли и посажен рядом (Митя едва успел кивнуть Полю и получил ответный кивок):