Николай Васильев – Петербургский пленник (страница 33)

На него оторопело смотрели все присутствующие (солдаты, жители поселка, Турчаниновы и даже Харрисон), а он продолжал стоять на коленях, глядя в одну точку и по лицу его катились и катились слезы. Вдруг лицо обрадованно вздрогнуло, он вскочил с колен, проворно поднял Дженнифер на руки и сказал:

— Портал, развернись в рост человека!

И перед обалдевшими людьми века девятнадцатого появилось что-то вроде дверного проема, в который хлынул летний солнечный свет, и стала видна широкая гладкая дорога, по которой периодически проскакивали на большой скорости полностью закрытые низкие блестящие коляски. Лазарев же шагнул в этот проем со своей ношей, обернулся на мгновенье, кивнул Турчаниновым, и дверь эта за ним закрылась — как и не было.

На обочине автобана он простоял минуты две (мимо пролетел с десяток машин), успел, тоскливо озираясь, увидеть полустертую надпись на баннере «Гордонсвилл», но вот рядом с ним затормозила «Тойота» и сидящий за ее рулем афроамериканец спросил обеспокоенно:

— Что случилось?

— Мою жену ранили в живот пулей. Пожалуйста, отвезите нас в ближайший хороший госпиталь.

— Хороший есть в Камберленд-универе, Это недалеко. Садитесь на заднее сиденье.

Уже набрав скорость, негр кинул через зеркало на Лазарева сочувственно-недоуменно-презрительный взгляд и спросил:

— Вы что, реконструкторы? В войнушку играли?

— Да, — ответил Дмитрий Николаевич. — Уж наигрались вволю.

Часть третья

Глава первая, в которой несчастье все-таки состоялось

Изнывая от тревоги, Митя сидел в приемном покое университетского госпиталя и подрыгивал ногой. Время от времени он хватал рукой эту вышедшую из-под контроля конечность, утихомиривал ее, но стоило отпустить, как колено вновь начинало прыгать. По первости дежурная медсестра пыталась задавать ему вопросы (что-то о фамилии, медицинской страховке, удостоверении личности, месте жительства), он вроде бы что-то отвечал, но видимо такую несуразицу, что она прекратила вести запись в журнале и замолчала, недоуменно поджав губы. Потом она, вроде бы ушла, приходил кто-то еще, тоже пытался спрашивать, но Митя с таким страданием посмотрел на этого мужика, что тот тоже ушел.

Вдруг в приемную вошел еще один медик в ином, синем халате и шапочке на голове и, растирая левой кистью правую, подошел к Лазареву с вопросом:

— Это Вы привезли девушку с пулей в брюшной полости?

— Я-я, — нервно сказал Митя. — Вы ее спасли?

— После того как этот здоровенный свинцовый кругляш порвал ей весь кишечник, разворотил печень и застрял в позвоночнике? Мы не боги и не филлипинские хилеры, к сожалению. Она умерла еще до окончания операции…

Подбородок Митин задрожал, зубы застучали, а из глаз брызнули слезы. Врач постоял возле него, потом повернулся и пошел назад, сказав медсестре:

— Когда он придет в себя, добейтесь от него четких данных о его финансовой состоятельности и о страховке. Мы не можем терять деньги на том основании, что пациент скончался…

Смерть и Дженни настолько были далеко друг от друга в Митином сознании, что он продолжал не верить сообщению хирурга, хотя слова его стали крутиться на сетчатке его невидящих глаз в виде ленты: — Мы не боги… Она умерла… Но вот эта круговерть прекратилась, оставив лишь транспарант «Она умерла». Он выпрямился на диване, вытер рукавами глаза, повернулся к нудящей медсестре и сказал:

— Я понял. Она умерла. Я должен вам деньги?

— Вы же понимаете, что мы понесли большие траты на эту операцию…

— Да, я понял. Простите, где здесь туалет?

— Да, да, приведите себя в порядок. В коридоре, сразу за углом.

Лазарев встал, нашел туалет и огляделся внутри него. За кабинками виднелось высокое окно с рамой, открывающейся вовнутрь. Он легко вспрыгнул на подоконник, открыл эту раму, протиснулся в окно, спрыгнул на газон и быстрым шагом пошел к высокой изгороди, возле которой рос клен с пышной кроной. В два счета он залез на дерево, перебрался на изгородь с внешней стороны и спустился в окружающий госпиталь парк. Через десять минут он был уже далеко от этого проклятого госпиталя, который обрушил его надежды на счастливую жизнь.

В дальнем углу парка, на склоне, обращенном в сторону долины р. Камберленд, Дмитрий Николаевич просидел несколько часов: сначала бездумно, оживляя в памяти лишь те или иные эпизоды своей жизни с участием Дженни («Милая, как же так, что я теперь без тебя буду делать?»), потом стал вяло соображать, что, в самом деле, теперь ему делать? В пистоне на поясе он нашел пять монет: четыре серебряных номиналом в один доллар и одну золотую в десять. «Реализовать их надо у нумизмата, не в ломбард же нести…»

Потом он снял с себя серый китель с двумя рядами латунных пуговиц («одной нет, другая вот вот оторвется») и дурацкими желтыми галунами на рукавах, встряхнул его пару раз и побил рукой в попытке избавить от пыли и повесил на куст, на солнце — пусть прожарится. Снял порядком запылившиеся черные короткие сапожки из мягкой кожи (сшил на заказ) и носки, а потом голубоватые брюки (из хлопковой джинсы!) с не менее дурацкими желтыми лампасами, тоже побил их и повесил рядом с кителем. Снял и белую свободную рубашку, осмотрел ее критически и сморщился: воротник, конечно, далек от свежести. Ну а вместо уставных кальсон он носил свободные трусы из ситчика (в достатке сшила Дженни), в которых и стал расхаживать под лучами еще жаркого предвечернего солнца, поглядывая с неудовольствием на свое бледное тело и загорелые кисти рук и перебирая возможности легализации в современных Штатах.

— Эй, снежок! — раздался вдруг наглый голос за его спиной. Лазарев повернулся и увидел двух молодых афроамеров (мулатов, наверное…) — тощего и одутловатого — вышедших из кустов и покручивающих в руках ножи-бабочки. — Гони баксы, козел голый!

Митя почему-то совсем не дрогнул (а в России всегда подонков опасался), подошел к сапогам и вынул один носок, затем достал из брюк монеты, бросил их в носок и крутнул его в воздухе.

— Че ты там носком драным машешь? Нас пугать им вздумал?

Митя стремительно сблизился с грабителями (они резко раздвинулись в стороны), крутнулся на месте, намеренно подставив спину толстому и, завершая оборот, ударил сунувшегося к нему с ножом жирдяя монетами в лоб. Тот молча рухнул на землю, а Митя, продолжил движение, уходя с линии удара тощего ниггера, помог ему левой рукой проскочить мимо себя и ударил тем же кистенем в затылок. Этот улегся почти рядом с первым и тоже молча. Ну а Митя приступил к действию под названием «грабь награбленное»…

Через два часа он вышел из электропоезда в Нэшвилле, держа в руках упакованный в бумагу тюк, в котором была его конфедератская форма и кое-какие лишние шмотки с тел грабителей, оставленных в парке в одних трусах и связанными. Сдав тюк в автоматическую камеру хранения, Лазарев двинулся на поиски нумизмата, продолжая ощущать брезгливость от вынужденного ношения чужих брюк и ветровки. Под вечер народу на улицах этого города, расположенного в субтропическом поясе, было много: одни шли с работы, заходя по пути в магазины, другие только окунулись в праздную вечернюю жизнь. Перед глазами Мити мелькало великое антропологическое разнообразие, но он практически никого не замечал, разглядывая на своей сетчатке милую рожицу Дженни — почему-то именно ту, с которой она появилась перед ним в том лондонском баре…

Вдруг его будто толкнул кто изнутри: он очнулся от грез, повернул голову и увидел вывеску «Нумизмат». Повернул и, как манекен, вошел внутрь стеклянной лавки. Через пятнадцать минут он вышел из нее с двумя тысячами баксов в кармане, сознавая, что вислоносый еврей «обул» его не менее чем на тысячу. Но торговаться в этот раз не было никакой охоты.

Глава вторая, в которой герой находит в Нэшвилле оазис

На улице он впервые осмотрелся более внятно и увидел на нескольких баннерах над проезжей частью портреты Маккейна, а на фасаде небоскреба — портрет Обамы. «Это что же, я в 2008 год попал?» — предположил Лазарев и не ошибся: в газете «The Tennessean» он увидел дату выпуска — 2 июня 2008 г. «Значит, там, в Красноярске, мне всего 30 лет, я сейчас плыву по Енисею в пос. Бор, откуда нас вертолетом забросят в исток Кутукаса — и мы поплывем на резиновых лодках вниз, описывая обнажения обрывистых берегов. Веселое было время, беззаботное…» А здесь что будет?

В это время его желудок обиженно пробулькнул: мол, ты что, хренов хозяин тела, так и будешь над своими внутренностями издеваться? Корми давай, пои, а потом уж химерами своими можешь заняться… Что ж, деньги есть, можно и поесть. Но лучше не в центре, зачем вдвое переплачивать…

Он петлял по городу уже с полчаса и никак не мог сделать выбор пункта питания: итальянская пиццерия не привлекла, от японского суши-бара шарахнулся, «Макдональдс» — полное фуфло, какой-то КФЛ совсем не знаю… Вдруг рядом с придорожным мотелем он увидел странную вывеску «Borsch», пару секунд вникал в нее и, наконец, просиял: так это ж «Борщ»! Украинская кухня?

Так оно и оказалось. И владела этой забегаловкой именно украинская семья, правда, видимо неполная: мать в качестве повара и дочь лет двадцати — подавальщица. Обе статные, полногрудые, кареглазые и шустрые. Все это Дмитрий Николаевич сообразил сам, через наблюдение, но получил подтверждение и от некоего громоздкого словоохотливого посетителя харчевни, который всякий раз как девушка проносила мимо кушанья, говорил: — Галю, до чього ты хороша!