Николай Васильев – Петербургский пленник (страница 31)

— Сколько раз тебе повторять: я не умный, а памятливый. Мина эта не мной изобретена, я просто про нее читал и чертеж видел.

— Хе! Так я и поверила, что ты ничего в ее конструкцию не внес… Внес же, признавайся!

— Да самые пустяки… — отбивался Лазарев. — Только сделал пороховой заряд кумулятивным, да снабдил верхнюю часть мины заточенными шипами.

— Зачем?

— Когда мина всплывет под днищем корабля, то этими шипами в него воткнется и удержится на корпусе. Ну а действие заряда сама увидишь.

Дембовски они нашли у края речного причала, где он с рабочими вставлял в гнездо на длинной, уходящей в воду, цепи готовую 20-килограммовую деревянную мину, изготовленную в форме усеченного конуса, обращенного основанием кверху. Рядом на причале стояла лебедка, на которую и была намотана часть цепи, причем она была размечена через равные интервалы (пофутно?) масляной краской. Тут же была гальваническая батарея, от которой к мине тянулся кабель, похожий на веревку, а также тонкий тросик.

— Мое почтение, мэм, — осклабился приземистый ширококостный поляк. — Вы очень вовремя явились, мистер инженер. Мы с мэнеджером порта как раз собрались испытать Вашу адскую машинку.

Тут Лазарев увидел стоящего неподалеку директора порта, взгляд которого был обращен к мостику колесного парохода, стоящего посреди Камберленда и держащего на буксире деревянную баржу. Вдруг цепь на лебедке начала со скрипом разматываться, и мина поехала в воду вслед за ней: все, скрылась, только невзрачный поплавок двигался над ней поверху. Наконец, по сигналу с противоположного берега (где, видимо, стояла такая же лебедка) конец цепи был застопорен. Поплавок можно было разглядеть только очень присматриваясь или в подзорную трубу. Сейчас он тоже был на середине реки.

— Мы готовы, — громко сказал Дембовски. Начальник порта тотчас поднял ко рту рупор и зычно крикнул:

— Кэп, двигай помалу и маневрируй!

Пароход выпустил клуб дыма, и лопасти больших боковых колес лениво зашлепали по воде. Вслед за пароходом еще ленивее двинулась баржа. Но вот нос парохода повалился влево, от испытателей, потом вправо и пароход вновь пошел ровно вдоль реки. Вот он уже поравнялся с местом погружения цепи, разминувшись с поплавком метрах в 30 далее. Цепь на лебедке начала резво разматываться, и поплавок двинулся поперек реки, на перехват баржи. Она соответственно тоже уклонилась влево, но не успела еще выровняться, и ее наносило прямо на поплавок, который сразу замер. Вот баржа подмяла под себя поплавок, и тут Дембовски дернул тонкий тросик, который удерживал мину в гнезде цепи. Баржа прошла немного дальше, и Дембовски замкнул контакт на гальванической батарее. Раздался гулкий взрыв с выплеском воды из-под баржи и вдруг из ее середины вырвался ослепительный столб огня! Баржа нехотя разломилась на две горящие половины, которые течение стало разводить в стороны вместе с многочисленными деревянными обломками.

— Мощно сработало! — сказал довольно Дембовски. — На стенде не так лихо получалось.

— Да-а, — протянул директор порта. — Эти мины нам все корабли перетопят.

— Этот огненный столб ты же придумал устроить, Мэтью? — с обожанием спросила Дженни.

— Он, он, — подтвердил важно Дембовски. — Тут все мистер Лазарев придумал, мы только собрали эту мину. Ну, вот еще штук 10 соберем, и пусть янки попробуют сунуться в наши реки!

— Маловато будет десять, Станислав, — вздохнул Митя. — Рек у нас много, а кораблей у северян еще больше. К тому же еще одну мину придется впустую израсходовать — на демонстрацию высокой военной комиссии.

«Но тут уж я постараюсь круг этой комиссии очень ограничить, — подумал он. — Скажем, до двух человек: губернатора и генерала Джонстона. А директора порта придется, наверно, пока изолировать. Потом освободим, когда эти мины перестанут быть секретом. Дембовски же и его работяг перевести на военное положение. Потом им же и поручить рвать броненосные канонерки северян…»

— Едем домой, — безаппеляционно сказала Дженнифер. — И никого к себе до вечера не пустим. Ты вновь разжег во мне пламя чувств. Буду терзать тебя и нежить, снова терзать и снова нежить…

Под вечер, свернувшись клубком у него под мышкой, Дженни вдруг спросила:

— Тебе не кажется, что мы с тобой оказались не на той стороне? Эти плантаторы меня раздражают не меньше наших английских милордов…

— Ох, Дженнифер… — вздохнул Митя. — Есть у нас в России меткое выражение: «Горе от ума». Ты меня за умного считаешь, да и сам я иногда про себя так думаю, но на деле часто попадаю через это самомнение в дурацкие положения. Я тоже не в восторге от южан, а помогать им приехал из-за мудреного хитросплетения своих мыслей, которые сейчас даже не понимаю. Но в гражданской войне переходить на другую сторону очень, очень глупо. И опасно.

— Тогда, может быть, уедем отсюда вообще? В соседнюю страну?

— У соседей сейчас ситуация не лучше: в Мексике тоже постоянно идут внутренние и внешние войны (к тому же там чересчур жарко и грязно), а в Канаде правят так нелюбимые тобой английские милорды…

— Я готова уехать с тобой в Россию. Или на любой край света, который ты назовешь…

Глава двадцатая, в которой герой ведет в бой бронепоезд

В начале 1863 г. Конфедерация южных штатов Америки все еще держалась как нерушимая скала — вопреки прежнему (альтернативному) ходу войны. Луизиана вместе с Нью-Орлеаном не оказались в руках адмирала Фаррагаута и штат Теннеси тоже устоял под натиском генерала Гранта. Но силы северян все росли и росли, а технические новшества, внедренные Митей Лазаревым, были выведаны разведкой янки и вовсю уже использовались ими в военных действиях. Помощи же со стороны европейских стран так и не случилось — сильно боялись президент Дэвис и его окружение сексуальной гегемонии негров и предательства собственных дам.

Дмитрий Николаевич, будучи инициатором разведки и контрразведки в КША и доверенным лицом губернатора штата Теннеси, был в курсе ближайших планов янки — по крайней мере, в отношении «своего» штата. Потому он знал, что армии Гранта и Бьюэлла вот-вот обрушатся на позиции теннесийцев, нанося удары вдоль железных дорог от Кларксвилла и Боулинг-Грина с одновременным выходом к Нэшвиллу. Южане под руководством бывшего сапера генерала Борегара (Альберт Джонстон был все-таки убит, хоть и не в сражении при Шайло, которое не состоялось) хорошо подготовились к встрече врага, но внезапно Дэвис воспользовался незначительным поражением дивизии все того же Полка и отстранил Борегара от командования (под предлогом слабости его здоровья). Пост командующего Западной армией перешел к Джозефу Джонстону — а вот с ним отношения у Лазарева не сложились: с чего бы генералу прислушиваться к какому-то иностранному инженеришке? Не помог ему и губернатор Харрис, которого Джонстон считал (соответственно) жалким адвокатишкой.

Джонстон счел оборонительную тактику Борегара жалкой и предпринял ряд наступательных демонстраций в сторону северян. Но те уже наловчились воевать, обошли наступающие части и заняли их хорошо укрепленные ранее исходные позиции. В итоге южане частично рассеялись по лесам, частично сумели отступить, но многие попали в плен. Джонстона Дэвис срочно заменил на Худа, но и тот не смог вернуть удобные для обороны пункты. Сейчас спешно оборудовались новые, но Лазарев видел, что к началу наступления подготовиться должным образом они не успеют.

Спустя пять дней он сидел внутри своего бронепоезда под названием «Нэшвилл», в штабном вагоне, мотался по железной дороге восточнее Лебанона (Ливан по-русски) и пытался воспрепятствовать атакам войск генерала Бьюэлла. Дженни, конечно, была тут же, исполняла обязанности медсестры. Появление его бронепоезда всегда приводило к отступлению или поражению врага, но в районе того самого Гордонсвилля сопровождающий его конный эскадрон куда-то срочно перебросили, и бронепоезд тотчас оказался в окружении полка янки, которые мгновенно разрушили железнодорожный путь в пятистах метрах по обе стороны от него.

Лазарев имел, конечно, на железнодорожных платформах бронепоезда и шпалы и рельсы для ремонта пути, но в условиях отсутствия прикрытия выпустить ремонтную бригаду на путь не мог: перещелкают их с лесистого гордонсвилльского холма. В иное время он мог подавить пехотинцев своим ружейно-пушечным огнем, но случилась и другая беда: за три дня боев его запас боеприпасов истощился, а для пополнения его в арсенале Нэшвилла надо в этот Нэшвилл прорваться…

Сложилась патовая ситуация: полк не мог продолжать наступление, имея в тылу столь грозную боевую машину южан, а бронепоезд не мог вырваться из ловушки.

«Пассивно тоже ждать нельзя, — подумал Дмитрий Николаевич. — Вот-вот северяне подтянут пушки и станут расстреливать бронепоезд…»

Вдруг броневагон сотряс мощный удар, и с потолка на нескольких его обитателей посыпались частицы краски и какая-то пыль. Лазарев прильнул к окулярам поднятого перископа, повращал им и увидел в верхней части того самого холма облачко дыма, наверняка от выстрела пушки. Разрыв не замедлил произойти, но был он с небольшим недолетом.

— Берджес, — сказал он в переговорную трубу (устроил как на кораблях), — сместись на запад двести метров.

— Есть, капитан, — услышал в ответ и ощутил, что поезд медленно двинулся по рельсам.