Николай Васильев – Параллельный мир (страница 14)

Часа через два Миша вышел к устью правого притока Оки, над которым на взгорке виднелась деревенька, обозначившаяся транспарантом «Никитино». Он поднялся по тропке (метров на 20) к началу деревни и поразился ее убогости. Состояла она из одной улицы длиной метров в двести, застроенной с одной, восточной стороны. Деревенские домишки выглядели однотипно и неказисто: низенькие, из потемневших и потрескавшихся от времени бревен, в два маленьких окошечка по фасаду и еще с одним боковым (затянуты преимущественно бычьим пузырем или просто закрыты дощечкой), без дымовых труб и каких-либо светелок под двускатной крышей. Впрочем, к боковой стене каждого дома были пристроены сени, а за домом тянулся огород. Напротив дома через улицу был еще огородик, выходивший на склон речной террасы (давно оползший), в конце которого обязательно торчала небольшая избушка — по-видимому, банька.

На огородах копались кое-где женские согбенные фигурки, на улице же не было ни души. Впрочем, вон за колодцем типа журавль мелькнула стайка ребятишек лет пяти, которая бежала явно целенаправленно и пропала из виду. «В этой деревне мой товар вряд ли найдет себе покупателей» — решил Миша-Емельян и прибавил ходу, желая поскорей миновать эту пародию на населенный пункт. Но проходя мимо одного из домов (уже близ другого края деревни), он вдруг остановился, привлеченный двумя несуразностями: из-под крыши этого дома вился дымок (в середине жаркого июльского дня!), а к окошкам его прильнули те самые огольцы, что бежали недавно через улицу.

— Эт что вы там разглядываете, судари мои? — бодро спросил коробейник. При звуке его голоса пацанята резво кинулись от оконцев кто куда. Миша не спеша повернулся, стал их отыскивать и преуспел: вон один малец из-за куста крапивы выглядывает, а за ним другой прячется… Миша взял и поманил их пальцем — но пацаны остались за крапивой. Тогда он снял с плеч короб, снял крышку, достал петушка на палочке и показал его детям. Через полминуты вся стайка (три мальчика и девочка) оказались возле коробейника. Но Миша сначала покрутил красного петушка перед глазами детей, сделал вид, что облизывает его, потом закатил глаза к небу, чмокнул губами и сказал:

— Ой, как вкусно!

После чего посмотрел на детей требовательно и спросил:

— Так что вы там высматривали?

— Дяденька! — вскричала девочка. — Там бабка Естоля моего братика в печь хочет засунуть!

— Да, да! — наперебой закричали пацаны. — Она его уже всего тестом облепила и лопату приготовила!

Миша дико посмотрел на пятилеток, сунул им в руки петушка, быстрым шагом подошел к оконцу и заглянул внутрь дома. Сначала в царившем там сумраке он ничего разглядеть не смог. Но вот глаза его приспособились, и он увидел старуху, которая в этот момент действительно совала на деревянной лопате в пышашую жаром печь какой-то белый то ли пирог, то ли сверток! Миша вскрикнул и бросился к двери, ведущей в сени. Откинув ее нараспашку, он рванул дверь в избу, с ходу в нее сунулся, треснулся со всей дури головой о низкую притолоку и отрубился напрочь…

Когда он очнулся, то увидел пологие тонкие стропила, перекрытые серой дранкой, а также деревянные вилы и грабли, прислоненные к стене под стропилами. «Это я в сенях, видимо, лежу, на полу, — сообразил он. — Надо бы встать…». Однако при попытке поднять туловище с пола голова так заныла, что Миша счел за благо пока не шевелиться. «Как же так, ведь там младенец в печи! — заныла в свою очередь душа. — Вставай, скотина!». Миша, скрипя зубами, повернулся на бок, но в это время дверь избы отворилась и в сени вышла молодая (судя по босым ногам и походке) бабенка с орущим ребенком в руках. Закрыв дверь, молодуха ласково заговорила:

— Ох ты, мое чадушко! Испужался жару-то? Знамо дело, испужался… На-ка вот титечку, пососи молочка, уйми испуг, уйми… Вот та-ак, вот так, Семушка, весь страх твой и пройдет щас… А смотри-ка дядька какой чудной тута лежит, на тебя глядит… Видать, тожа испужался бабки Естольи да и ударился в притолоку. А што ее пужаться, она знахарка давнишна, все болести знат и всяки меры да приговоры от их. Вот и ты, Семушка, авось поправишься, будешь боек да румян, не хуже сестренки. Ну вот, успокоился да и уснул. Слава богу…

Женщина положила ребенка на лавку и обратилась теперь к Мише:

— Так ты коробейничашь, видать? Оклемался ли малеха?

— Слышу и вижу, значит, жить буду, — улыбнулся через силу Миша. — Может, и встану сейчас…

— Дай-ка длани, — предложила баба и наклонилась к Мише. Тот подал ей обе руки, она сильно за них потянула и одним движением вернула молодца в вертикальное положение. Голова его застонала, но рвотного позыва не последовало, из чего Миша заключил, что сотрясения мозга у него нет. Опять-таки, слава богу…

— Нут-ка, офеня, пройдись, — велела молодуха. Миша сделал пару шагов к выходу из сеней, повернулся и сделал еще пару, радуясь, что мотает его не сильно.

— Надоть тебе отдохнуть все жа, — заключила баба. — Посиди покудова тута, у Естольи, а опосля я тебя к нам заберу. Короб щас сюды приволоку…

Солнце уже клонилось к горизонту, когда полностью пришедший в себя «Емельян» стал раскладывать перед домом Арины Горшковой (так звали давешнюю молодуху) на крышке короба свои товары — и начал с металлоизделий. К тому времени деревенские жители вернулись в большинстве с полей и огородов и, узнав о прохожем коробейнике, пришли к дому Арины почти все.

— Подходи, народ честной! — стал голосить офеня. — Глаза разувай, но руками не замай! Я товары покажу и о каждом расскажу. Вот стальные ножи, на все случаи годны: резать репу и морковь и капусту и свекровь — коль бабища эта стара выкобениваться стала! Если ножик затупится, сей брусочек пригодится: сделан он из наждака, точит сталь на раз иль два… А вот это ножницы — для умелой модницы! Ими ситчик можно кроить, чтоб красиво платье сшить, ногти ровненько обрезать да и волосы остричь. А вот иглы разные, острые, пролазные! Только я предупреждаю: вставить нить — задача непростая. Надо нитку послюнявить и в ушко чуть-чуть направить… В общем, та же свекровь, чьи глаза притупились, нитку будет день вдевать да так и отступится. Но, но, но, но… Есть спасение одно! Вот волшебные очки: на нос надеваются и мельчайшие предметы к глазу приближаются…

— Погоди частить-то, — прервала коробейника Арина на правах хозяйки территории. — Ты про ситчик говорил… А есть ли он у тебя?

— Есть, как не быть, — состроил «Емельян» обиженную рожу. — И белоземельный есть и чернопольный… Вам какой показывать?

— Кажи все что есть, а мы уж выберем поди, — велела Арина.

Миша залез в среднюю часть короба, где лежали два рулона ситца, вытащил их на свет божий и немного развернул.

— Вот, можете даже пощупать его тихонько — но по грязным по рукам буду бить нещадно сам!

Бабы тотчас сгрудились над тканями и стали их осторожно трогать. В глазах их появилось умильное выражение: видно, они уже представили себя идущими в новом ситцевом платье в соседнее село на какой-нибудь праздник… Однако вскоре улыбки их завяли, а бойкая Арина тут же спросила офеню:

— Как звать-то тебя, купец?

— Емельяном нарекли при крещении, — солидно сказал Миша.

— Емелюшка, значит… — заулыбалась Арина. — Далеко ты этот ситчик купил?

— На Макарьевской ярмарке, — не стал скрывать Миша.

— Ахти как далеко! — загомонили бабы.

— Цыц, бабоньки! — прервала их Арина и продолжила свой хитроумный допрос: — А как ты, Емелюшка, в нашем краю оказался?

— На судне поднялся, с бурлаками, — стал сочинять Миша. — У Макария-то эти товары почти по себестоимости люди берут, а чем дальше в Расею заберешься, тем больше им цена.

— Решил, значитца, нажиться на нас, горемыках? — строго спросила Арина. — Тогда ты зашел не туда, тебе в Кирицы идти надоть. То село богатое… Правда, тамошних баб ситчиком вряд ли удивишь, да ничо, полегоньку расторгуешься…

— Неужто у вас в деревне совсем нет денег? — спросил Миша удивленно. — Я готов вам уступить малехо…

— А почем ты хотел торговать этот ситчик? — спросила Арина.

— У меня есть торговый прием, — важно пояснил Миша. — Сначала цену мне говорит покупатель, а потом я начинаю с ним торговаться. Вот скажи, Арина Васильевна, какой ситчик тебе приглянулся?

— Чернопольный, с красными цветочками, — сказала баба, чуть краснея.

— И сколько денежек ты готова отдать за аршин?

— За отрез на платье отдала б, пожалуй, тридцать копеек…

— То есть по десять копеек за аршин, — констатировал Миша и принял задумчивый вид. (Задумался же он о том, как не обидеть этих бедных людей и отдать полюбившийся им ситчик). А потом сказал: — А, ладно, сам-то я за восемь копеек его покупал, так что буду все же в прибытке. Бери, Арина Васильевна. Только как ты его без ножниц кроить-то будешь?

— Авось скрою, не в первый раз шить платье буду.

— Я тебе ножницы за пять копеек уступлю, — бери, дешевле ни у кого не купишь. А ты потом сможешь их соседям попользоваться давать — за какую-нибудь услугу. Бери!

— До чаго ты липок, Емеля! Давай уж свои ножницы…

— А иголок и ниток и пуговичек тебе, значит, не надо? За все две копейки возьму!

— Да ты готов все деньги у меня выманить! Возьму это, а ты еще чего в своем коробе найдешь оченно нужное…

— Побойся бога, Арина Васильевна! Ужель не видишь, что я в убыток себе торгую?