Николай Томан – Эшелоны идут под откос (страница 3)

— Сигнальщик явился ко мне сам и оказался небезызвестным нам техником паровозного депо Федором Волковым.

— Вот уж не ожидал! Рассказывайте подробнее.

Доложив, как было дело, Щедров заканчивает свое сообщение словами:

— Откровенно говоря, я пока не знаю: сам он ко мне явился или, наскочив на Дмитрия и узнав от него, что я где-то тут, испугался, что его могут заподозрить?

— А мне его рассказ кажется правдоподобным, — замечает оперуполномоченный. — Я не настаиваю на своей версии, только не исключаю и того, что вручили ему эти сигнальные ракеты не сегодня ночью, а значительно раньше. В таком случае вчера он мог ими воспользоваться.

— Я знаю, вы не опрометчивы, есть, значит, основание подозревать его в чем-то?

— Кто-то, очень хорошо знающий расположение всех объектов станции, подавал ведь прошлой ночью сигналы немецким бомбардировщикам.

— Но почему именно он? Разве мало других железнодорожников, не хуже его знающих территорию нашей станции? Не потому же, что он немец?

— Тогда бы я скорее Лейтнера заподозрил, — хмурится Щедров. — Он, по-моему, больший немец, чем Волков.

— То есть как это — больший?

— В том смысле, что Лейтнер ни от кого не скрывал своей немецкой национальности. Открыто брал в городской библиотеке книги на немецком языке и читал немецких классиков в подлинниках. Племянник мой, Дмитрий, может это засвидетельствовать. Он не раз встречался с ним в читальном зале. И я не сомневаюсь, что Лейтнер гордится не только такими своими соотечественниками, как Шиллер и Гёте, но не в меньшей мере Марксом и Энгельсом.

— Он и Эйнштейном очень гордится, — взволнованно добавляет Дмитрий. — Мне у Павла Ивановича Лейтнера часто приходилось по техническим вопросам консультироваться, и мы с ним о многом беседовали…

— Да что вы так Лейтнера защищаете? — останавливает Дмитрия оперуполномоченный. — Я его ни в чем не подозреваю. А о Волкове какого вы мнения?

— У меня он тоже вне подозрений, — уверенно заявляет Дмитрий.— Подозревает его, значит, один только Михаил Миронович, — заключает оперуполномоченный. — Но пока лишь интуитивно, безо всяких доказательств. Понаблюдать за ним, однако, не будет лишним. Вот вы и займитесь этим, товарищ Щедров. Пусть и племянник ваш поимеет это в виду. А теперь вот о чем нужно подумать: как принесенными им ракетами воспользоваться. Нельзя ли с их помощью вынудить немецкие самолеты бомбить не станцию, а Дедово болото? Оно ведь всего в полутора километрах отсюда.

— А это проще простого, как говорится, — отзывается Щедров-старший. — Этим я лично займусь. Думается мне, однако, что бомбежки сегодня уже не будет.

— Чего это вдруг?

— Они обычно начинают ее в десять, а сейчас уже полночь. Да и вообще…

— Что — вообще?

— Могут вообще не бомбить больше.

— Это почему же?

— А вы слышали сегодняшнюю сводку? Похоже, что гитлеровские части, действующие на нашем участке фронта, обходят Вязы. Зачем же им в таком случае бомбить нашу станцию, если вскоре самим же придется ее восстанавливать?

— А эшелоны, которыми все пути тут забиты?

— Если фашистские танковые клинья сомкнутся в районе станции Чичково, то все они останутся у них в тылу.

— А мне начинает казаться, Михаил Миронович, что вы… — хмурится оперуполномоченный.

— Что я паникую? — живо перебивает его Щедров. — Нет, товарищ оперативный уполномоченный, это не паникерство, а трезвая оценка обстановки. И если я вам больше не нужен, то мы с племянником пойдем домой. Завтра, судя по всему, будет у нас нелегкий день.

— Спокойной ночи, товарищ Щедров.

3

— В самом деле, пойдем домой? — спрашивает Дмитрий Михаила Мироновича, когда они выходят на привокзальную площадь.

— А куда же еще? Тут нам теперь делать нечего.

— А Волков?

— За ним и без нас присмотрят. А завтра действительно будет нелегкий денек. Думается мне, что начнется эвакуация местного населения. Мне мое начальство уже намекнуло на это.

— И мы в тыл, значит?.. В Сибирь или еще дальше?..

— А ты куда бы хотел?

— На фронт.

— За этим дело не станет. Но только на какой? Вот в чем вопрос.

— Какой же тут вопрос? Фронт у нас один…

— Это враг у нас один, а фронтов много. И не те только, которые именуются в сводках Северо-Западным, Западным или Центральным. Есть еще и такой, который действует в тылу врага, — партизанский. Ты слышал мой разговор с Волковым о «пятой колонне»? Гитлер рассчитывал, наверное, на такую колонну предателей в советском тылу. Нет, однако, у нас такой колонны. Отдельные предатели — это да, но не «пятая колонна». Зато на оккупированной фашистами территории успешно действует уже не какая-то там «колонна», а целая армия народных мстителей. Это гитлеровцы и сами вынуждены теперь признать.

— Дядя Миша, а почему колонна предателей называется «пятой»?

Они идут темной улицей. Из плотно занавешенных окон домов не просачивается ни единого лучика света. Лица Михаила Мироновича в такой тьме не рассмотреть, но, видимо, он очень удивлен такому вопросу племянника.

— Ты и сам должен бы это знать, — укоризненно произносит он. — Не то время сейчас, чтобы одной только техникой интересоваться. Я вообще не представляю себе сознательного гражданина, не говоря уже о комсомольце, который бы…

— Это вы зря обо мне так!.. — обиженно перебивает Дмитрий. — Я выписываю «Комсомольскую правду». И читаю не только ее, но и такие политические журналы, как «Большевик». А вот насчет «пятой колонны»…

— Ну ладно уж, — снисходительно бурчит Михаил Миронович. — Слушай. О гражданской войне в Испании, надеюсь, слышал? Началась она в июне тридцать шестого года мятежом генералов против республиканского правительства. Так как мятежников поддерживала вся мировая буржуазия, они уже в начале октября бросили главные силы на Мадрид. Четырьмя колоннами атаковал его генерал Франко. А другой генерал, фамилия его, кажется, Мола, выступая в те дни по радио, заявил, что Мадрид будет взят не этими четырьмя колоннами, а пятой, находящейся внутри города. Он имел в виду предателей и контрреволюционеров. Их, конечно, хватало в Мадриде, но и они не помогли генералу Франко. Ему пришлось начинать наступление на Мадрид еще несколько раз и только в марте тридцать седьмого он добился успеха, да и то лишь с помощью итальянских фашистов. Вот с тех пор за предателями, действующими в тылу своей страны, и закрепилось название «пятая колонна».

Некоторое время они идут молча, прислушиваясь к звуку собственных шагов. В ночной тишине они кажутся неестественно громкими и гулкими.

— Ну а что ты думаешь о нашем партизанском фронте? — нарушая молчание, спрашивает Дмитрия Михаил Миронович. — Он ведь очень помогает Красной армии изматывать врага. Не вступить ли и нам в ряды народных мстителей?

— В армию бы лучше…

— А партизаны чем же тебе не по душе?

— Какую же я им пользу принесу? Я и стрелять-то почти не умею. А в армии сначала чему-нибудь научат…

— Так ведь это когда еще научат! А в партизанах ты сразу окажешься в боевом строю. И побольше моего сможешь пользы им принести, потому что своим же делом будешь там заниматься.

— Непонятно что-то, каким же это «своим делом»?

— Да все с теми же паровозами будешь иметь дело, только не чинить их, а калечить.

— Мне все-таки привычнее чинить, — вздыхает Дмитрий. — В это душу можно вложить, поломать голову над тем, как лучше…

— Придется и там голову ломать. Безнаказанно портить паровозы и железнодорожные пути оккупанты нам не позволят. Придется, значит, «мозговать», да еще так, как ни над одним изобретением в мирное время. А за промахи придется собственной головой да жизнью товарищей расплачиваться. Вот и решай…

— А вы как решили?

— Ты мою биографию знаешь, сообразишь, значит, как я должен решить такой вопрос. К тому же за меня это партия решила.

— Тогда я вместе с вами!

4

Станцию Вязы действительно больше не бомбят. Замысел гитлеровцев теперь очевиден — они обходят справа и слева, намереваясь захватить железнодорожный узел, находящийся на целых сто километров восточнее Вяз.

К этому времени по поручению областного комитета партии Михаил Миронович Щедров завершил организацию партизанского отряда из работников железнодорожной милиции и железнодорожников станции. Сегодня в обкоме утвердили состав отряда, завтра нужно выезжать в разведотдел армии, обороняющейся на этом участке фронта. Жену и дочь вместе с матерью Дмитрия (родной своей сестрой) он отправил уже в Горький к родственникам. А муж сестры (отец Дмитрия) вот уже второй месяц на фронте, и пока никаких вестей от него нет.

Прощание с матерью Дмитрий перенес мужественно, а она расплакалась, обнимая сына в последний раз.

— Береги его, Михаил, — сказала она брату. — Пропадет он без тебя…

— Ну что вы, мама, — смущенно прервал ее Дмитрий, с трудом сдерживая слезы. — Что я, маленький, что ли? Не беспокойтесь вы, пожалуйста, ничего со мной не случится…

— Да и что в самом деле может с нами случиться? — пошутил Михаил Миронович. — Не на фронт же едем, а в тыл.

— Это точно! — кивнул головой Дмитрий. — А вот вы будьте поосторожнее. Начнется бомбежка — сразу в канаву. Это даже солдатам рекомендуется. А за нас не беспокойтесь — мы с дядей Мишей нигде не пропадем!

Конечно, он бодрился изо всех сил, так как хорошо понимал, в каком «тылу» придется им находиться.