Николай Тихонов – Многоцветные времена [Авторский сборник] (страница 17)

Василий Васильевич оставался пригвожденным на камне, хотя вокруг ничего не изменилось: так же качались деревья, так же птицы прыгали с ветки на ветку, так же проносилась вода, одетая шумом, и только Рогулин оставил балалайку и, встав, приложил ладонь к своему металлическому лбу и внимательно и беззлобно рассматривал Василия Васильевича.

Потом он взял свою музыку под мышку и пошел по берегу к Василию Васильевичу, пребывавшему в стеклянной немоте, в странно нетвердой позе поверх огромного камня, обратившегося в остров бедствия, окруженный водой, дьявольски хитрой и почти всесильной.

Глава пятая

Когда Василий Васильевич пришел в себя, голова его лежала на скучных коленях Рогулина, и фантазер обмахивал его липовой веткой, больно стегая по носу и по лбу.

— С добрым утром, — не замедлил сказать он, как только Василий Васильевич пошевельнулся. — С хорошей погодой! Что тут расстраиваться? Сами ж цену ей назначили — полтора целковых.

Василий Васильевич так стремительно встал на ноги, что они хрустнули, как у металлического человека. Глаза его то закрывались, то открывались — так играет форточками неуверенная хозяйка.

— Поймите, — зарыдал он, хватая Рогулина за плечо, — жизнь моя в этой шляпе уплыла!

Рогулин приосанился при этой растерянности. Он зашептал торжественно и уныло:

— Страсть люблю тайны. Ну-ка, расскажите, в чем тут дело.

Василий Васильевич, потный, не веря, что гибель приходит так просто, сучил ногами и плакал. Его обманули, никакой радости в природе не было. Его заманили в ловушку, где в лицо злорадно выла вода, деревья грозно рычали, жуткие склоны нависли над его головой, и с этих склонов птицы свистали насмешливые ругательства. Теребя Рогулина, как плюшевую игрушку, хватая его за пуговицы, за руки, за рукава, терзаясь и унижаясь, он умолял спасти ее во что бы то ни стало, немедленно спасти ее — его погибающую войлочную беглянку, забыв о том, что она давно уже скрылась из вида.

Рогулин увеличивался в росте. Больше всего на свете любя необычайные происшествия, будучи неоднократно бит за них и угнетаем мрачной кличкой «фантазер», презираемый в кругу земледелов и скотоводов, он получил реванш. Он сел на своего боевого коня и приподнялся на стременах. Он гарцевал на невидимом буцефале вокруг Василия Васильевича и пальцем пронзал воздух в разных направлениях.

— Молчание! — поучал он. — Полное доверие мне и молчание. Ни-ко-му — ни одна душа, ни одна собака не должны знать про это. — Он поднял руку, точно поражал реку. — Потом быстрота… сейчас, сейчас, у меня мелькает план. Я буду готов, но я должен знать, о чем идет речь, по долгу дела, я должен знать, что в шляпе, что превращает ее в вещь полноценную.

Он наклонился к Василию Васильевичу и застыл, изобразив рожу непередаваемую, но искреннюю. Василий Васильевич взирал на растопыренные его глаза тоскливо и сгорбившись.

— Я не могу пояснить это, — задыхаясь, отвечал он, — пока не поверю, что вы серьезно добра мне желаете. Не могу.

Рогулин взмахнул руками, точно отгоняя от себя все недостойные подозрения.

— Я понимаю: семейная тайна; в святом семействе — незаконная дочь, выписка из загса и прочее. Портрет любимой особы.

— Насмехаешься? — грустно и громко всхлипнул Василий Васильевич.

Рогулин не обратил внимания на его грустное топтание. Он бродил между кустами и, срывая листья, грыз их и бросал. Он наслаждался положением. Мысль его бежала, спотыкаясь, по самым непутевым извилинам мозга и вдруг осветилась так, что он подпрыгнул, повернулся и почти в экстазе сказал:

— Вы видите реку перед собой?

— Вижу, — прошептал Василий Васильевич, и в груди его выросла ледяная гора.

— Эта самая река, с позволения сказать, за тридцать с небольшим верст отсюда делает три поворота (он даже изобразил их): туда, сюда и вокруг меня. Места тут все как у меня на ладони, с детства присутствую при этой природе. Там есть отмели, и сплавщики гонят бревна, на отмелях всякая дрянь задерживается за малостью воды. Правда, когда там и бумажный рубль найти можно, а когда и лошадь не сыщешь, — капризы всюду бывают.

Он мотнул головой к небу:

— Дождя не предвидится, вода малая, я найду вашу шляпу, мы найдем вашу шляпу, ждите меня здесь. Я сбегаю домой, возьму вам и себе хлеба — и в путь!

— Как в путь? — безнадежно промолвил Василий Васильевич. — Куда ж мне идти? Да я и ходить не могу, расстроился и стар.

— Вам никуда сейчас не надо: туда ходьбы тридцать верст, пустяки, — не больше. Вы ждите здесь меня. Никому — ни звука. Полная тайна.

— Я в милицию заявить хочу, — сказал Василий Васильевич.

Рогулин взвился, как ужаленная лошадь. От него отнимали чудный эликсир неизвестности и подменяли колодезной водой. Он встал перед Васильем Васильевичем, сделавшись печальным и снисходительно страшным.

— Или я, на выбор, или я или милиция. Должен присовокупить, что милиция наша частью занята на хлебозаготовках, порядком и составлением протоколов, частью пребывает в состоянии опьянения или в отпуску. Конечно, вы ждите меня здесь.

Василий Васильевич погиб. Он был во власти жуткого, неизвестного, легкомысленного человека, но духовные глаза его видели только белый пушистый холмик шляпы, летящей по воде все дальше и дальше.

Глава шестая

Рогулин поглядывал хитро и любовно на молчаливого раздавленного Василия Васильевича. Он испытывал совершенно особое чувство владельца. С ним рядом весь вечер шагал его раб, человек, который будет отныне пить, есть и спать по его слову.

Василий Васильевич двигался, как на суде, где придется рассказывать свою жизнь, а делать это будет длинно, скучно и стыдно. Покой в жизни кончился. Солнце, вырезанное из красного желатина, застряло в ветвях черноволосого дерева. От этого солнца шли неприязнь и прохлада. Коричневые подростки с визгом поили лошадей. Уже мальчишка угнал кобылу, подстегивая ее кушаком, а два жеребенка, смешно кивая гривами, отбежали и стали каждый мордой к хвосту другого, обмахивали друг друга, смотрели равнодушно по сторонам и не уходили. Рогулин говорил о птицах.

— Гнилая древесина у дерева — вертишейку сцапаешь, а уже если засунул руку в дупло, дупло теплое — значит, птенцы, а не птенцы, значит, яйца; пух в воздухе, приметьте, или так стелется, будто по ветвям, — непременно это гнездо сарычево; сарыч — у, злющая птица!.. — Василий Васильевич смотрел на бесприютно стоящих жеребят и тосковал.

— А если там шляпы не будет, — спросил он, — на отмели? Бывали такие случаи, что раньше срывало, вроде моего?..

— Да еще как, только кому жизнь не любезна, чтобы за шляпой лезть в такую муть? Да вы не беспокойтесь, лучше слушайте. Разоренное осиное гнездо перед тобой — значит, около осоед промышляет, как собака у жилья. Сколько я гнезд перебрал, одним похвалиться не могу — чижа не видал. Делает он гнездо на такой высоте, на тончайшей ветке — не долезть, а вот синица мох любит — чего же проще ее найти, иль за корой устраивается…

Жеребята ушли наконец, подрагивая, дробно ударяя дорогу, и Василий Васильевич взмолился:

— Ведь погиб я, если не найду ее, погиб. И жалеть меня некому. Жеребята к матери побежали, а куда я!..

Они поднялись и пошли дальше. Рогулин утешал его.

— Завяжите мне глаза и пустите. Сядьте вы на этом месте, и я двадцать верст пойду и прямо на вас выйду. Ну, медведя встретишь, закричишь ему — он бежать. Мой голос все звери тут знают. Есть тут казачка Устинья, жаль, она не по дороге живет. Девка — солнце и луна вместе в одну юбку запрятаны. Так вот она просит жалобно, как вы меня: убьешь, говорит, ты меня своей любовью. Горяч я в любви особенно, и мучительно ей, и прямо стелется жалобно передо мной. Конечно, рассуждаю, я — первый любовник в этих местах: мужики дики, заняты, да и до баб, как медведя до меда, будто улей, — наповал кладут.

— Шляпа раньше не потонет, не дойдя отмели, если вдруг отяжелеет? — спрашивал Василии Васильевич, пропуская мимо хвастливую повесть Рогулина.

— В природе такого нет, чтобы шляпа тонула. Конечно, если в ней золото, то она ляжет на дно, а так пронесет ее верхом и в самый раз на отмель положит. Жалко, что Устиньи показать не могу. Уехала нынче не в нашу сторону погостить, отпросилась. Она всегда просится. В ежовых рукавицах держу.

Чаща, похожая на кладбище, кончилась. В сырой траве белели цветы, вокруг ходили шорохи. Рогулин не унывал.

— Луна выйдет вся, — тут хата есть, там заночуем.

Временами над головой вырастали пригорки, и на них среди черных кустов бродили человеческие фигуры, с ясно видными берданками.

— Виноград свой окарауливают, — говорил Рогулин. — Я ничего на свете не боюсь — ни пропастей, ни рек, зато мне и жить легко.

Он свернул прямо в кусты, прошел поляну и остановился у кряжистого дерева.

— Вам не показалось это хатой, а это лошадью? — сказал он, указывая на дерево и на кусты.

— Нет, не показалось, — вяло отвечал Василий Васильевич; он озяб от ночи и от тайного страха перед спутником, от сознания, что они заблудились в лесу, что на них выйдут или зверь, или лихой человек, или начнут стрелять сторожа винограда, принимая их за воров. Он хотел остановиться, упасть под деревом, заснуть, но сейчас же перед ним мелькала шляпа, которая плыла во мрак, и он продолжал идти за Рогулиным, гулявшим бесцельно от поляны к поляне, плутавшим из рощи в рощу, будто блуждал с любимой девушкой, искал место, где бы открыть свою любовь, и не находил его. От усталости Василию Васильевичу казалось, что он идет уже не по земле и что такие леса, какие расстилались перед ним, нельзя видеть простыми глазами.