Николай Тихонов – Многоцветные времена [Авторский сборник] (страница 16)

Мы сбоку государство объезжаем на мельницу, чувалы пойду свои посмотрю — не с дыркой ли опять. Как дома-то у тебя, в городе, голодище стоит?

— Я уезжал — очереди были, — сказал Василий Васильевич, сердясь, что Полотнов не уходит.

— Может, и чемодан разобрать помочь? — не успокаивался Полотнов.

Василий Васильевич даже рукой не помахал над чемоданом;

— Нет, нет, я сам разберусь, не магазин.

Но Полотнов не уходил; он топтался и дымил над головой Василия Васильевича, изнемогая от любопытства.

— На землю хочешь сесть? Моя старуха плакалась: еще, говорит, один аспид на шею. А я ей: молись своему богу, он богатей, он тебе на платье подарит. Подаришь ведь? Она у меня стряпуха, пирогом с печенкой закормит.

— Подарю, — быстро ответил Василий Васильевич. — Галантереей, ничем другим не торговали. Разберусь завтра и подарю.

— А деньги у тебя есть? — Полотнов так вытянулся, что достал бы потолок, но, сразу опомнившись, втянул голову, сел на табурет и стал похож на турка, лысого и длинноусого.

— Деньги у меня в верном месте. — Василий Васильевич неопределенно потряс рукой. — Деньги теперь, даже если надобно, при себе не держат.

— Не держат? — недоверчиво спросил Полотнов. — Скажи пожалуйста! Неужели в землю копают иль впереди себя с курьером шлют?

— Ак-кре-ди-ти-вы пишут, — по слогам отрезал Василий Васильевич. — Так что украсть нипочем нельзя. Бумажки такие, как квитанции, в жизни никакой им цены нет, — а нужно — пошел и тебе отстригут и по надобности получи. Порядок.

— Ну и хорошо, ну и ладно. — Полотнов встал. — Пойду, лошадей покормлю. Спи ты себе спокойно, я до света вернусь. Если куда надо во двор, далеко не заходи, собак я спускаю. Без собак невозможно у нас.

Проводив его, Василий Васильевич, не торопясь и прислушиваясь, взял снова иголку, нитки, шляпу, и скоро пакетики один за другим успокоились за кожаной обшивкой белой мягкой шляпы. Василий Васильевич, сосредоточенно наморщив брови, раз за разом прошивал подкладку по краям. Зато, когда он потянул ее в разные стороны, она не подавалась. Осмотрев еще раз свою шляпу, он положил ее под подушку, постелил, разделся окончательно, сказал:

— Эх, Василий Васильевич! Заехал ты на край света к другу детства, а друг-то кислый случай вроде тебя, да еще ночами промышляет.

От лихорадочной неизвестности, обступившей его, он долго не мог заснуть.

Глава третья

Самовар поблескивал, как человек в резиновом пальто. Небо не предвещало непогоды. Полотнов гладил лысину.

— Свез, — сказал он милостиво. — Слава богу, без дождика, без потерь, ну и свез.

Его жена, тарахтя, кормила поросят. Василий Васильевич пил чай, и день ему представлялся воскресеньем — потому ли, что природа вокруг была праздничной, или потому, что он с утра в гостях и делать ему решительно нечего.

Первый раз он назвал Полотнова Алешей, сказав:

— Деньги, Алеша, частные деньги — великие деньги. Я, может, обманывал, добывая, гнулся, как гвоздь, а добился их, — себя да жену в черном теле держал, унижался… И вот их, что ж, так и отдать? Прямо скажу — убежал я. Имею я право за свои деньги изменить жизнь?

— Имеешь, — сказал Полотнов, рассматривая его загоревшее лицо. — Только не ори — донесут. Да сними ты шляпу. Что сидишь как антихрист?

Василий Васильевич испуганно замолк и покосился на дом. Он снял шляпу и нарочно небрежно бросил ее на скамейку.

— У меня сердце плохое, — сказал он. — Меня испугать легко, потому врачи определили: пугаюсь не я, а мой внутренний клапан. Тут же, как я подумаю, народ тоже испорченный, жулики не хуже городских.

— Ты про что это? — вдруг, раскачиваясь, заорал Полотнов. — Галантерея!

Василий Васильевич увидел, что он уже пьян, и потому так яростна его посадка за столом.

— Ты наших местов не обижай! Мы на чистой земле руками работаем, это тебе не мадаполам с грехом пополам! Ты вот с полями повозись, навозом повоняй, на мельницу с хлебом при да крестись, чтоб не зацапали, а то мечтанья — «деньги великие!»

— Ты понял-то меня не так, не сказал я «деньги великие», это ты сказал.

— Ну, скажешь! — шумно отплевываясь, махал рукой Полотнов. — Я ведь втемную живу да хлебом, а не потрохи разноцветные распускаю.

Василий Васильевич побледнел.

— Ссориться со мной хочешь, да? Я к другу поднялся новой жизни искать, а он меня в грудь бьет.

— Поймают тебя — под суд тебя как таракана упекут.

— Тебе за спекуляцию орден повесят?

— Сажай меня в тюрьму, я там огород разведу, овец стричь буду, пчеловодство поставлю.

— Хрен с ручкой ты там поставишь.

Вдруг упругая туша Полотнова обмякла. Он растерянно блеснул глазками и забормотал, будто что вспомнив:

— Брось ссориться, брось ссориться, дай два рубля.

Василий Васильевич засуетился, объявить войну он не посмел.

— По дружбе даю, цени, — сказал он значительно.

Схватив шляпу, нахлобучив ее, ощущая холодную подкладку, он почувствовал себя много бодрее и увереннее.

— Пойми ты меня, не ссорюсь я, — уже домашним голосом ораторствовал Полотнов. — Я сказать хочу — засоренье от городов идет. Если бы все на землю повернули, — и добро. А что я лаюсь — право мое. Не я к тебе в город, а ты ко мне…

Тут он увидел проходившего по двору избача, еще больше сгорбился и засосал потухающую трубку, подмигивая Василию Васильевичу. Василий Васильевич, потрясенный и злой, продравшись сквозь смородинные кусты, вышел на бережок тонкого белого ручья, лег на траву и затих. Откуда-то с другой стороны набежали мальчишки в разноцветных рубахах и стали старательно забрасывать его камнями.

— Вы что, хулиганы?! — закричал он на них. — Вы что людей не уважаете!

— А что, — кричали они, — тебя уважать? Какой папаша! Тебе жалко, что бросаемся, — у тебя камней больше будет, а то весь твой сад по ветру пустим.

Василий Васильевич смутился, каменным шагом покинул он поле битвы и стал спускаться с холма по ручью, придерживаясь за деревья. Он уходил все дальше от людей и ссор, в дебри прохладные и темно-зеленые, навстречу дикому и непрерывному голосу, всю ночь и все утро отдававшемуся в ушах.

Глава четвертая

— Благодатная природа! — согласился Василий Васильевич, садясь на камешек. Звонкий и сытый лес теснился вокруг него. Внизу, взявшись неизвестно откуда, широко бежала пестрая вода; она завивалась у камней, она гудела в дырах берега, она была разноцветной, как одеяло из кусочков, и, как одеяло, чуть выцвела. Однообразный голос ее наполнял окрестности. Он был бесконечен и порой печален. Хотя вдруг в этом шуме являлись не то лихие вскрики, не то глухие сигналы. Главное чудо было в том, что вся эта вода двигалась вниз и в сторону, непрерывно и оглушительно, не иссякая. Она играла ветвями, деревьями; камни катились в ней, как металлические орехи. Она распухла внутренними водопадами, очаровывала и пугала. Камней над водой в реке было немного; они походили на дикарей, начавших переправу, раздумавших и окаменевших.

Василий Васильевич обозревал землю, радуясь своему одиночеству. Он никогда не видел ничего подобного, и его недоверие перешло в изумление. Тут никакие мальчишки не смутили бы его камешками, тут кончалась власть людей и их закона, тут, может быть, начинался сам Василий Васильевич как человек.

И вдруг, отведя глаза вправо, увидел Василий Васильевич того незнакомца, кого вчера назвал Полотнов фантазером. Рогулин сидел на берегу чуть дальше Василия Васильевича, у самой воды, и превесело бренчал на балалайке. Видно было, как изо всей силы с немалым удовольствием терзал он струны, но слышать своей игры он не мог: река шумела так, что до слуха Василия Васильевича не долетало ни одного балалаечного звука. Рогулин весь ушел в свое занятие.

Присутствие его не раздражало Василия Васильевича. Другие люди, избач или Полотнов или другие мужики, каких они множество встречали по дороге, те несомненно разрушили бы полдневное спокойствие реки своим появлением. С ними явилась бы тень обычного труда, обычных слов, томительных и обязательных, а этот легкий человек, сидя на камушке, своей безнадежной музыкой довершал власть мятущейся воды надо всем живым.

Подобрав ноги, смотрел Василий Васильевич на реку и на камни, вошедшие в воду, а часы шли. Долго сидел под синим разубранным деревом Василий Васильевич, отойдя от невеселых дум, и тут ему захотелось движения, свободного и быстрого. Может быть, он не имел права на радость, как другие, по-настоящему живые, люди, но радость была здесь, в этом лесу, он не знал, как ее понять и где ее границы. Он не сумел бы рассказать о ней, но он решил до конца насладиться отдыхом. Он пошел по ветвистому стволу, опрокинутому над водой, упирающемуся в камень, до вершины которого долетали лишь брызги. Он пошел, как фокусник, размахивая картинно руками, в городском своем костюме, — косолапый и неожиданный, — по легкомысленному мосту.

Уже он ступил на камень, уже он глядел прямо в воду, вздымавшуюся к его штиблетам, уже уродство большого камня мог он осязать руками, как вдруг нога шаркнула, из-под нее выпал неудачный каменный обломок, упал и захлебнулся, а Василий Васильевич оперся на другую ногу, шагнул почти в ужасе, согнувшись, вцепился в мохнатую гриву камня, лег, опасаясь подвоха, и тут его белая войлочная шляпа тихо отделилась от головы и прореяла, как большая чайка, над камнем. Он глядел суженными, непонимающими глазами, как шляпа села в пену, повернулась боком, снова выпрямилась и, тихо кружась, уверенно, как бы кланяясь, пошла вниз по реке между распластанных облаков пены и подводных камней, показывавших в ней свои черные отполированные куски. Через минуту она исчезла за поворотом.