Николай Тихонов – Многоцветные времена [Авторский сборник] (страница 15)

— А ты думаешь — ты прав? — спросил военком.

— А ты думаешь — я не прав? — сказал Ефремов, и синий дым обволок его отвратительные оспины.

Он остановил буланого коня Аузена на бревенчатом мосту через Ингур. Аузен посмотрел на него надменно пустыми глазами. Днем это был обычный Аузен, осмотрительный, щеголеватый, осторожный, всезнающий артиллерист. Перед ним стоял старый горец, давний спутник отряда, проводник и переводчик.

— Спасибо, начальник, — сказал Шакрылов, прикладывая руку к сердцу.

— За что благодаришь? Не выспался? — сказал Аузен. — Пусти коня.

— Сейчас пущу. Спасибо за то, что ты меня не убил, немного мимо давал…

— Я — тебя? — спросил Аузен, наклоняясь с седла и смотря в древнюю бороду горца. — Когда?

— Как ты стрелил из своей пушки — гора валилась и мне на голову — чуть не убил. Камни шли, шли мимо, мимо, долго шли. Стрелил бы еще раз — конец Шакрылов. Спасибо… Хорошо стрелил, честно стрелил. Поезжай… Оа… Пошел!..

И он толкнул коня и улыбаясь пошел через мост. Аузен поехал оглядываясь, и буланый слюнявил трензель и оглядывался, как и его хозяин.

Аузен взглянул в небо. Облака были не как вчера — под ногами. Облака шли вверху, над головой. Их нельзя было, как вчера, достать шашкой: их можно было достать только из винтовки или его горной пушкой (76,2 мм) со снарядом в 6,5 кило, дальность 7 километров, число вьюков 7, вес орудия 650.

1931 г.

Река и шляпа

Глава первая

Разнообразие огней под навесом Полотновского дома неприятно удивило Василия Васильевича. На первом столе возвышалась тяжелая лампа с домовитым пузатым стеклом, облепленным блуждающими мушками, на втором столе вытягивалась из зеленого подсвечника свеча, на третьем — какое-то подобие пламени время от времени вырывалось из консервной коробки, причем фитиль в коробке шипел и потрескивал. Четвертый стол был пуст и темен.

— Что это ты — гостиницу завел? — спросил усталый и унылый Василий Васильевич, тряся рукомойник.

— Вселенцы, — отвечал Полотнов, выставляя свою лысую голову в смешанное освещение. — Тот рыжий с семейством — угольщик, этот мизгирь — книжка из кармана торчит — избач наш с женой, а тот чумовой, крайний, — Рогулин, наизобрел посудину — ни горит, ни светит, одна вонь стоит. Сохозяева мои, благодарю покорно… Дай-ка два рубля, самогон тут у нас особый имеется — угощу.

Василий Васильевич уже дорогой неоднократно слышал убогую эту просьбу, но отказать не посмел, вытащил ему две жиденькие бумажки, и Полотнов ушел.

Под навесом у сарая гулко фыркали лошади, в боковушке жена Полотнова ворча укладывала спать свое потомство, за окном видел Василий Васильевич только черные доски ночи. Ноги у него подкашивались от усталости, он устало водил глазами, как таракан. На печке были навалены жбаны и корзины, в углу в сумраке пыльно дымились седла и холм тряпок, увенчанный шваброй.

Василий Васильевич медлил ужинать. Он снял свою белую войлочную шляпу, осторожно сложил ее и положил на подоконник. Полотнов пил самогон высокими стопками и говорил, как будто сердился:

— Ну, и с приездом вас, Василий Васильевич, хоть ты мне и разъяснял, что за приключение с тобой стряслось, а дорогой при тряске уши не те. Повтори-ка мне еще разок…

Василий Васильевич вздрогнул; необъяснимая подозрительность напала на него: от неизвестного места, от темноты ночи или от мрачной веселости хозяина, — он не мог понять. Не сразу решился он раскрыть себя и еще несколько минут ел молча и лениво.

— Не могу я жить в городах, — сказал он наконец, отодвигая тарелку и хлеб. — Разуверился в человеке, сумятица чувств нашла, всю нитку жизни оборвал я, словом, прикрывай, Василий Васильевич, свою галантерейную лавочку и иди ты на все четыре стороны.

— Может, кто и виноват тут? — спросил Полотнов, вытаскивая свою трубку земледела, похожую на чугунный корешок.

— Рассуди сам: Ванька Голунов на биржу пошел, прикинулся там безработным, Телещенко — благо сила — в грузчики, Ипатыч повеселился, я, значит, жену и брата ее в деревню, а сам — куда самому тронуться? — вспомнил я тебя, и вот потянуло увидеться…

— Отчего ж потянуло? — неожиданно прервал Полотнов.

Тогда Василий Васильевич наклонился и зашептал поспешно:

— Обижают нас, брат. До смерти налогами обижают. Но мы придумали — потолковей кто — книги наши писать торговые, как тебе сказать, с изворотцем. Враги наши, фининспектора разные, как нагрянули среди бела дня, — ну, погром, Куликово поле! И кто вылез из того побоища, как басурмане побитые, ковыляют в разные стороны от тех мест и норовят подальше…

— Не признаешь, значит, сегодняшнего дня не признаешь? — сказал Полотнов, падая в тучу зелено-черного дыма…

— Не признаю! — вскричал Василий Васильевич почти радостно. — Восстал я на мир, на себя, и ничего я знать не хочу, города мне поперек горла, и вот я еду к тебе и осесть хочу, и крестьянством упиться до конца жизни, и вот, что ты мне скажешь?.. А чего это, скажи, вроде как дождь?..

Однообразный шум рассекал воздух и, казалось, ежеминутно рос. Если долго вслушиваться в него, то лицо суживалось, как от тоски.

— Эва! — Полотнов вынырнул на отмель стола из чудовищных глубин дыма. — Да это река наша день и ночь гудит, как песни поет. Ты ж день-деньской над ней ехал, где уши были?..

Тут сознался к своему ужасу Василий Васильевич, что он, действительно, видел реку весь день, но мысли, однообразные и тяжелые, не давали ему смотреть и слушать. Теперь, впитывая этот упорный, торопливый и бесконечный треск, он понял, что это ему тоже враждебно и не нужно.

— Тебе нет, а мне — да, везет, — трех домоседов тех видал? — продолжал Полотнов. — В семнадцатом я склад зарыл в роще, а роща-то и сгорела, ни гвоздя там теперь не найти. Хлеб по ночам гоним ныне. Сад-то у меня отобрали, ну, мы спекуляцию развели. Так вот увязал я давеча мешки — они с дырой, муку порассыпал, а мука — первач, и бить меня по щекам некому…

Василий Васильевич взялся за стакан, и только вялые губы его ощутили холодный пламень самогона, как жилистый и винтообразный человек вошел неожиданно в комнату и сказал:

— Здравствуйте! Мне бы огонька, прикурить…

Василий Васильевич поставил стакан на стол и смотрел на незнакомца с опаской, не подслушал ли он чего, но незнакомец приветливо исказил изрытое оспой лицо, и Василий Васильевич услышал:

— Из приезжих будете, меня еще не знаете, а я Рогулин… веселый человек, право.

— Прикуривай, — оборвал его Полотнов, — да осторожней, плюнешь еще в лампу — стекло треснет, дома ведь запасов не держу. Что ж твоя коптилка разладилась?

— Сгасла, — отвечал покорно Рогулин. — Банка не той конструкции: прошлая из-под сардинок была, а это — старые мясные консервы.

— Чего ж ты у избача огня не просил, рядом ведь, а то вокруг дома танцуешь.

— В ссоре пребываю с избачом, не поделили мысли одной, он в одну сторону норовит, а я не покоряюсь.

— Колбасник ты, фантазер, — закашлявшись, проговорил Полотнов, пуская мрачный клуб дыма в лицо Рогулина. — Плутуя живешь.

Рогулин спокойно проглотил дым, отошел от стола и уронил белую войлочную шляпу Василия Васильевича.

— Сию минуту… — Он шатнулся за ней и, отряхивая о колено, рассматривал. — Наша работа, здешняя. Почем плачено?

— Полтора, — неохотно ответил Василий Васильевич.

— В самый раз.

Рогулин уже уходил.

— Если я вам понадоблюсь, скажите Полотнову — как лист перед травой.

— Проваливай! — закричал, топая ногой, Полотнов. — Понадоблюсь, несусветное трепло, понадоблюсь! Бочки затыкать им, паршивым, а он — понадоблюсь.

Глава вторая

Василий Васильевич распаковал нехитрый свой чемоданчик, вынул зеркальце и сейчас же увидел обветренные свои щеки, рыжий нос, седые виски и бороду клинышком — аккуратный кусочек городского порядка, исчезнувшего за темнотой, громадной скучной дорогой и непрерывным рыканьем реки.

Он убрал зеркальце, подошел к двери, хотел замкнуть ее на засов — засова не было, тогда он поставил поудобнее свечу и стал осторожно разоблачаться. Он подрезал ножиком подкладку брюк в разных местах и вынимал оттуда незначительные пакетики, аккуратно завернутые в полотняные тряпочки. Он складывал пакетики на одеяло и прикрывал их подушкой.

Войлочную белую шляпу долго вертел он, нюхал и слюнил войлок и, успокоившись, достал иголку и нитку. Тут без стука вошла пышная туша Полотнова. Полотнов окинул беспорядок комнатки, увидал шляпу и в соседстве с ней иголку.

— Подкладочку подшить хочешь? Велика шляпа? — бесцеремонно начал он. — У меня такая ж, только я ей кожаную подкладку сотворил: голова не потеет от кожаной; у нас все такие носят. Я тебе сейчас принесу, той кожи кусочек уцелел как раз.

Хорошо, что он не смотрел в лицо гостю. Василий Васильевич побледнел, и даже дыхание у него, как у канарейки, опрысканной водкой, пошло завиваться. Полотнов, не обращая внимания на неясное его молчание, уже исчез. Василий Васильевич быстро собрал свои пакетики и смел их в чемодан; он взял в руки шляпу — была она спокойная, большая, мягкая, — надел ее на голову и вдруг беспричинно засмеялся. Шляпа делала его лицо суровым и почти красивым, но не добрым. Полотнов вернулся шумным и огромным, дым его трубки сделался совсем оглушительным. Полотнов потрясал длинным и широким отрезком.

— Ну, шей и спать ложись, а я пойду качать в ночную — самая горячка: по ординарной цене зерно, — кому ж охота гнать.