Николай Тихонов – Многоцветные времена [Авторский сборник] (страница 19)

— О господи! — громко обрадовался Василий Васильевич. — Вот десять, вот десять. Только пройдешь ли?

Радость закипела в нем, но он не давал ей ходу.

— Пройдешь ли, милый?

Сплавщик взял деньги, спрятал под камень, скинул штаны, скинул лохмотья с плеч и вошел в реку.

Он ступил по колено, вихри воды ударили его ноги, он рухнул по пояс, вода закрыла его, из водяного бугра вышла похожая на кочан голова: сплавщик плыл стоя, потом он вышел, отряхиваясь, на отмель, где работали его товарищи, растер себе руки, ноги и шею, сказал им два слова, прыгнул в следующий рукав, где долго мучился и фыркал, пока снова выбрался на отмель. Остались цепи камней вроде загона, и там взметывалась самая яростная вода. Туда ступил он, как на подгнившую лестницу, и его начало швырять о камни со ступеньки на ступеньку. Он счастливо миновал и эту преграду, сизый и дрожащий вылез на последнюю отмель, свободно прошел по ней к грудам нанесенного леса и разной рухляди; покопавшись там, вытащил он шляпу, взвесил ее на руке и начал прыгать, чтобы согреться.

— Пролетариат старается! — закричал Рогулин. — Только вы мне, гражданин, вы мне тайну откроете. Я в награду ничего не прошу, только неясность эту устраните с моего пути. За все, мной потерянное, счета не подаю. Дайте только вашу тайну колупнуть поглубже. Страсть люблю тайны.

— Будет, будет! — каркая и приседая, прыгающим голосом говорил Василий Васильевич. — Дай ему бог до берега. Ах, хорош паренек, ах, хорош!

И когда увидал он, как Никифор шагал обратно из бездны в бездну со шляпой, похожей на творожный ком, он приходил в себя все больше.

— Я сразу увидал, дернулся, как он. Дойдет, в самый раз дойдет.

— Носи, барин, на здоровье! — сказал Никифор, фыркая и выходя из реки на гальку.

Руки Василия Васильевича приняли тестообразную массу и свободно вывернули ее на левую сторону. Только на первый взгляд казалось, что шляпа расползется по кускам. Войлок сильно намок, но подкладка кожаная не пропустила воды, а если и пропустила, то немного. Он ощупывал подкладку, и вода стекала по его рукам, как вечерний дождь. Рогулин хотел влезть в шляпу с ногами. Он приподымался на цыпочках и заглядывал, как школьник в девичью купальню. Никифор осматривал озабоченно ссадину выше колена. На кожаной подкладке руки Василия Васильевича нащупали то, чего не имела его шляпа: две металлические буквы, из тех, что ставят на галошах. Рогулин высунул руку, выхватил шляпу и, как ясновидящий, сразу разгадав, прочел эти ужасные знаки, загремевшие, подобно грому над рекой:

— АП, АП, АП?! Да ведь это ж Полотновская шляпа, вы не в своей шляпе гулять вышли, гражданин! Ваша шляпа, значит, дома осталась? Нехорошо с вашей стороны, нехорошо! Я вам этого не забуду, нехорошо. Других зря волновать два дня… да, да.

Рогулин обиделся. Случай снова вернул его в смешного неудачника, над которым все, начиная с этого городского человека, будут издеваться, а может, это была непонятная ему, но глупая и кому-то нужная шутка. Он повернулся и пошел прочь чрезвычайно сильными шагами.

Глава девятая

Казачка Устинья — тайная его мечта, которую он в фантазии своей уже покорил, — взволновала его снова, и то, как она легко пошла спать с приезжим, заставило его, вспомнив, снова нахмуриться.

— Берегись! — раздалось с косогора, и сельский слоноподобный воз обдал его своим пахучим дыханием. Сено закрыло дорогу перед Рогулиным. Из сена вопил пушистый дядя:

— Куда путь держишь?

— Гробницу царя Навуходоносора ищу, — сказал Рогулин важно. — Не видал ли где?

— Пойдешь по дорожке, рядом с моей теткой, третья дыра налево, — отвечал мужик, проносясь дальше в грохоте своего несложного триумфа.

Навстречу Рогулину пылила линейка: избач сидел, развалившись, и, узнав Рогулина, тронул возницу за плечо. Линейка пошла тише.

— Куда строчишь? — спросил он, раскрывая пыльный рот.

Рогулин вспомнил, что он в ссоре с избачом, но все же ответил с самодовольством:

— Да я по делу тут.

— А что по делу?

— Да с той недели в ларьке торговать буду, в кооперации, ей-богу.

— Да что ты? Мне в Смоляшкином доме рассказывали, как ты ночевал там.

— Устинья назло врет, — отвечал он, прибавляя шагу. Избач захохотал, и линейка покатилась, дребезжа своими пыльными костями.

У домика объездчика был привязан к дереву конек пегой масти, а за столом у крыльца сидел сам Полотнов, вытирая белую плешь клетчатым платком и окуривая окрестности дымом своей проклятой трубки, которая никогда не чистилась.

— Пойди-ка сюда, звонарь! — закричал он, узнавая Рогулина. — «Понадоблюсь». Вот когда ты понадобился. Куда гостя моего задушевного подевал, убийца? Кайся, пока я не связал тебя по всем направлениям.

Рогулин с достоинством смотрел на него и, войдя в загородку, небрежно сел на поваленные деревья; меж ними земля была усыпана головами иссохшей кукурузы. Играя ногой и топча эту мертвую кукурузу, смотрел он без страха в лицо своего сохозяина, и вдохновение заливало его худое, изможденное, потное лицо. Полотнов кончил обтирать плешь и надел белую войлочную шляпу.

— Полотнов! — сказал Рогулин. — Из тебя скоро сало топить будут. А шляпа-то у тебя — не твоя.

— Знаю, что не моя, — отвечал Полотнов. — А вот где приезжий? Я приезжим интересуюсь.

— Намучился я с ним, — покровительственно рассказывал Рогулин. — Извел он меня. Он ведь меня нанял за большие деньги — места показать. Я иду, а он все вперед бежит. То ли нетерпелив, то ли у него живот болит.

— Так ты потерял его?

— Подожди торопить. Отбился он, заблудился, кружил-кружил, к Смоляшкину дому — видал какая даль — вышел. Хорошо, — я следы разбираю. Нашел его там, а уж он бедокурит, пьяный, бьет все, кричит: «Подавай мне веселье!» Напал на Устинью, изничтожил девку, перепугал всех, дом сжечь хотел. Дом за большие деньги купить предлагал.

Тут Полотнов начал смеяться беззвучно, как животное. Отсмеявшись, он спросил:

— А моя шляпа где?

— Твою шляпу он из каприза в реку бросил, и ее Никифор, сплавщик, за три десятки из реки достал.

— Заливаешь ты все, Рогулин!

— Да он сейчас у сплавщика сидит с похмелья. Над головой палка стоит, а на палке шляпу ему сушат, а на шляпе буквы твои — АП. Я же знаю.

— Три десятки? — протянул Полотнов. — Значит, деньги все при нем…

— Всю ночь червонцы метал, пол устилал. Я, говорит, на всю Россию наворовал.

— Скрытная стерва какая! — задумчиво сказал Полотнов. — А мне пел — новую жизнь начинает!

Рогулин весь втянулся в игру; он уже не знал, чем еще ошеломить Полотнова, как последний, побагровев, встал и, хлопая плеткой по столбикам забора, пошел к своему коньку.

— Где он прохлаждается-то? — спросил он, не оборачиваясь.

— Я тебе покажу — недалеко, — заговорил Рогулин, спеша за ним, масляно возводя глаза к войлочной белой шляпе, оседлавшей толстую голову Полотнова.

Полотнов вскочил на конька, закряхтев. Тут Рогулин со злости уколол конька острой хворостиной. Конек, не ожидая подобной невежливости, взлетел на дыбы. Полотнов качнулся, как падающий монумент, шляпа свалилась в пыль. Прежде чем Полотнов понял, что случилось, Рогулин кинулся к шляпе, с особым остервенением схватил ее, прижал к груди и запрыгал между кустами в лес.

Глава десятая

На прыщавом холме, над рекой, в виду селения Стоскогс, сидел самый счастливый и самый несчастный человек. Это был Рогулин. Пространство мира искушало его, как бес хитрый, но недалекий. Селение воздымало дымы к небу и хоромы свои рассыпало навстречу Рогулину, предлагая к его услугам девиц своих, скот свой, работников и все чудеса кооперации. Тайна шляпы открылась ему.

На коленях Рогулина были рассыпаны червонцы. И какие червонцы! Сам финансовый отдел отнесся бы к ним с уважением. Двадцать бумажек с цифрой «десять» в радужных кружочках лежали у него на коленях и, совсем затерявшись среди них, отбившись от этих громких, хотя и маленьких грамот, лежала бумажка ценой в три червонца.

Почему эти червонцы Василий Васильевич положил сверх своих капиталов — на счастье или заодно, — неизвестно. Солнце склоняло свои лучи, но Рогулин светился полным блеском. Он подымался над рекой и, чуть не сваливаясь в нее, мечтал. Казалось ему: вот выкинет он одну бумажку — и упадут леса, откроют ему дорогу к Смоляшкиному дому и к Устинье, протянет вторую — и через реку, от прыщавого холма, протянется мост, швырнет он третью бумажку — и подымутся, как на петлях, кровли в селении — и увидит он в каждом доме пир в свою честь. И чего-чего не придумывал он, пока не являлись другие видения, вроде серого видения тюрьмы. Он видел позор суда, где его будут трясти, как яблоню, а он будет по силе чувств своих плакать и запинаться. В мрачной области этих мыслей дошел он даже до того, что представил себе, как Устинья вместо любви издевается над ним, как никто не берет от него этих денег, и все чураются его как проклятого. Выходило даже, что на него свалилась большая обуза, и делать ему с этими деньгами решительно нечего. Разве поиграть ими, как картинками. Так сидел он, меняясь в мыслях, пока солнце не стало совсем ласковым и скользким, и он услышал шаги за спиной. Оторванная подкладка шляпы валялась рядом. Он скомкал свои богатства, и только трехчервонная бумажка никуда не ушла и осталась на коленях. Шедший по дороге человек нес ворох белых, серых и черных шляп, войлочных, мягких, и появление этого неожиданного человека так поразило фантастического Рогулина, что он вскочил, как дикая кошка, и зажег глаза по-кошачьему.