Николай Свечин – Убийственное Рождество. Детективные истории под ёлкой (страница 4)
— Не хошь, так и не надо! Тута вам и хлеб, и колбаса, и водка… А они кобенятся! Больно мне надо в такой холод сюды ездить! Еще и обругали!
И повернулся к саням.
— Эй, мешок и бутылку оставь!
— Сам купишь, мазура! Тут лавка недалеко!
За спиной стукнула дверь. Алексей обернулся. Возле рыжего скандалиста появился угрюмый детина со злыми напряженными глазами. Он процедил сквозь зубы:
— Неси в дом. И не шуми.
— Он первый начал!
— Я сказал, тихо!
Лыков с обиженным лицом пошел в избу. Протиснулся между громилами, из холодных сеней шагнул в горницу. Тут было натоплено, на столе теснились пустые бутылки и валялись корки хлеба. К лавке было приставлено ружье. Ого! Этого только не хватало… Сыщик начал разбирать мешок, заняв позицию между ружьем и гайменниками.
— Вот! На три дни хватит, а потом Варлам Ионыч вдругорядь меня пришлют. Велели еще передать, что в городе как метлой метут. Что энто значит, не пойму, но велели…
— Не твоего ума дело, — грубо оборвал его Живодер. А рыжий мигом схватил бутылку и начал свинчивать ей голову.
— Вот она, родимая!
Воспользовавшись этим, Лыков отошел в сторону и снял с себя тулуп. Фомка не сразу заметил маневр. А когда заметил, осерчал:
— Ты че, поселиться тут вздумал? Бери ноги в руки и прочь отсель.
Титулярный советник, не обращая на его слова никакого внимания, бросил на пол рукавицы.
— Эй, ланцепуп! Ты глухой али глупый?
— Ни то и ни другое, — ответил сыщик своим обычным голосом. — А буду я сейчас вас, тварей, лупить на обе корки…
Он сказал это так буднично, что Фомка Живодер сразу все понял. Нагнулся было к сапогу, но получил ногой в темечко и полетел кубарем. Рыжий застыл с четвертью в руках.
— Ай! Ты кто?
— Раз-два и в дамки! — ответил сыщик, двумя страшными ударами отправляя его на пол.
Фомка вскочил, но вынуть нож опять не успел. Лыков двигался быстро, словно танцевал вокруг противника. Он сместился вроде бы под левую руку и вдруг оказался под правой. Хрясь! Готов…
Через два часа арестованные стояли в кабинете Благово. Рыжий скулил, по его окровавленному лицу текли настоящие слезы.
— Ваше высокоблагородие, у меня грудь слабая, а он меня что есть силы!
— А нечего было людей убивать, — назидательно ответил статский советник. — Теперь уж что! Теперь тебе жалеть не об чем. На каторге все равно сдохнешь.
Мужик завыл.
— Молчать! — рявкнул Павел Афанасьевич. — Нагадил, так дай ответ! Если сей же час сознаешься, получишь на суде снисхождение. Это ведь Фомка кровь лил? Ты только за руки держал? Я все знаю!
— Точно так, ваше высокоблагородие! Он! Он и резал, и душил!
— А второй Гущин, который брат Феофилакта Ионовича?
— Тот деньги платил! Это рази брат? Да он хуже волка, вот какой он брат! А я спьяну да по дурости, ваше высокоблагородие… Грудь у меня слабая, пропитание добывать трудно…
— Погоди со своей грудью. Точно Варлам платил за то, что вы брата его со всей семьей убьете? Ты сам это слышал?
— Как есть! Ей-бо, сам слышал и сам от него деньги получал. Могу на суде присягнуть!
— Так и сделай. Глядишь, срок тебе убавят. А на каторге тоже лазареты есть. Будешь, вместо чем кайлом махать, на койке отлеживаться.
Фомка Живодер слушал этот разговор молча, а на последних словах злобно плюнул. И тут же охнул от боли — Лыков выбил ему чуть не все зубы…
На другой день Благово сидел у Лыковых за праздничным столом. Холостяк, сам он ничего у себя не готовил, а ходил по чужим домам. После десерта начальник отделения и его помощник развалились в креслах. Не хотелось ни говорить, ни думать. Вдруг Алексей сказал:
— Странно устроен человек. Взять Братцова. Дал ложную клятву, сгубил себя на веки вечные. Терять уже нечего после такого! И вот на лестнице в ад занес было ногу на последнюю ступеньку — и остановился. Не сумел! Ребенка пожалел. Пропащий, а что-то в душе осталось христианское… Куда он теперь, Павел Афанасьевич? В ад или в рай?
— У некоторых сектаторов есть такой постулат: не согрешишь — не раскаешься, а не раскаешься — не попадешь в Царствие Небесное, — задумчиво ответил статский советник. — Бог рассудит. Налей-ка мне лучше пендюрочку!
Валерий Введенский
Лошадка класненькая
Сочельник начался буднично: сперва чиновник по поручениям Яблочков доложил Крутилину о происшествиях, случившихся ночью, — слава богу, ни убийств, ни крупных ограблений; потом агенты по очереди отчитались по вчерашним поручениям и получили сегодняшние. Затем Иван Дмитриевич разобрал поступившие бумаги: прошения, жалобы, телеграммы, доносы, а заодно испил чай с бубликами. И немедля приступил к приему посетителей, которых каждый день в сыскное приходит не меньше десятка. И все с одним и тем же: а нельзя ли посадить в тюрьму любовницу мужа? Ну как за что? За воровство! Супруг, считай, единственная ценность, кормилец-поилец, а дрянь этакая хочет его заграбастать. Или столь же типичное: начитавшись Стивенсона, сбежал к пиратам десятилетний отпрыск почтенной семьи. Описания и фотографии всюду разосланы, но пока не найден. Нельзя ли во все концы империи агентов отправить на его поимку?
Последним на полусогнутых вошел в кабинет коллежский регистратор Петрунькин. Одет был в нечто, когда-то давно именовавшееся шинелью, в руках вертел сшитую из меховых обрезков шапку. Скулу Петрунькина украшал синяк. Присесть не решился, тихо пробормотал:
— Ограбили меня, ваше высокоблагородие.
— Когда, где, в участок заявили? — перебил его Крутилин, желая придать беседе ускорение. Иначе мямлить будет до ужина.
— Вчера у лавки Тышова…
Ай, молодец, спасибо, что напомнил… Супруга поручила Ивану Дмитриевичу съездить туда за подарком сыночку. Пятилетний Никитушка мечтал получить на Рождество деревянную лошадку со съемным седлом и подставкой-качалкой, к которой крепятся колесики. Хвост игрушки был сделан из настоящих конских волос, а фигура обтянута выкрашенной в ярко-красный цвет натуральной кожей. С такой «лошадкой класненькой» Никитушка игрался в гостях у сына присяжного поверенного Тарусова. С тех пор только о ней и говорил. Стоила игрушка недешево, четыре с полтиной, потому Крутилины решили подарить ее на самый главный после Пасхи праздник — Рождество.
Только бы не забыть о лошадке!
— … стукнул, я и упал, — продолжал тем временем делиться своей бедой Петрунькин.
— Кто, простите? — вынужден был уточнить потерявший нить разговора Крутилин.
— Вы меня не слушали? — спокойно, без гнева, почти обреченно спросил Петрунькин.
— Виноват, задумался. Так вы сходили в участок?
— А как же. Однако помощник пристава сказал, что подавать заявление не надо. Что когда деньги отыщутся, он сам меня вызовет. Всю ночь я ломал голову — а как он поймет, что эти шесть рублей мои? Я не хотел расстраивать Ивана Осиповича, но он, заметив синяк, вызвал к себе, а выслушав, направил к вам. Сказал, что поможете, непременно поможете. Просил передать, что счастию своему исключительно вам обязан.
— Иван Осипович? Это рябой такой, с рыжими усами? — почесал бакенбарды Крутилин, пытаясь вспомнить.
— Нет, что вы! У его высокоблагородия усы седые…
— …орлиный нос, выдающийся подбородок, заикается?
— Верно.
История знакомства с Иваном Осиповичем была мерзопакостной. Из его квартиры пропали драгоценности. Подозрение пало на гувернантку. Но оказалось, что Иван Осипович в нее влюблен. А его жена отчаянно ревнует и, чтобы вернуть мужа, инсценировала ограбление, сдав драгоценности в ломбард.
В результате супруги разъехались.
— Пулю бы в лоб пустил, кабы Мусенька из-за побрякушек на каторгу пошла, — сказал тогда на прощание Иван Осипович, сжимая Крутилину руку. — Век вас не забуду.
И теперь, видимо, в знак благодарности «прислал» под Рождество ограбленного подчиненного.
— Рассказывайте с самого начала, — велел Петрунькину Крутилин.
— Дочка у меня, Глашенька. Умница, красавица, вся в покойную мать. Семь лет в марте исполнится. Если доживет. Болезнь потому что смертельная. Чахнет на глазах, весит будто трехлетка. К кому ее только не возил… Однако все разводят руками. Мол, с кровью что-то не так. А что именно и как лечить, никто не знает. Вернее, каждый профессор уйму лекарств назначает, но ни одно из них не помогает. Чует мое сердце, скоро Глашенька к моей Алене Ивановне отправится. — Петрунькин достал платочек, чтобы вытереть крохотную слезу, покатившуюся из глаза. — Попросила на Рождество швейную машинку детскую. Я бы и рад. Да только жалованья кот наплакал, все до последнего грошика уходит на лекарства и няньку. И кабы не Иван Осипович… Стоит-то машинка ого-го, шесть рублей! Но его высокоблагородие, войдя в положение, одолжил. И велел не беспокоиться. Мол, когда верну, тогда и верну. На радостях я сразу на Староневский побежал, к Тышову.
— Вчера дело было? — уточнил Крутилин.
— Верно.
— Бегу и мечтаю, вдруг скидку дадут? Вдруг царапина на машинке или скол? Солидный покупатель ни в жизнь такую не возьмет, а мне счастье. Я бы тогда и гуся купил, и мандаринов. А еще квартирохозяину заплатил хотя бы за август. А то вдруг у него терпение лопнет?
— Итак, вы пришли в лавку. — Крутилин решил вернуть Петрунькина к ограблению.
— Да, да, пришел, занял очередь. Народу, сами понимаете, тьма. Что понятно, канун сочельника, каждый родитель должен подарок ребенку купить. Наконец подошла моя очередь, я «здрасте», а приказчик в ответ волком смотрит, вид-то у меня не авантажный. Показываю ему на швейную машинку и спрашиваю, нет ли такой же, но со сколом? Даже ответа не удостоил, закричал «следующий». А за мной солидный господин занимал, верно, из банкиров: бобровая шуба, под нею фрак английского сукна, цепочка на пузе золотая, трость с набалдашником из слоновой кости. Этой тростью он меня от прилавка и отодвинул. Стою, ругаюсь на себя, мол, «не гонялся бы ты поп за дешевизною», а что делать, не знаю. Решил было в очередь заново встать, но сзади меня дернули за рукав: