Николай Свечин – Убийственное Рождество. Детективные истории под ёлкой (страница 15)
— Да, — смутился Скопин, — но иначе она бы убила вас.
Он все еще стоял, протягивая Ирине медальон. Та вздохнула и опустила глаза.
— Нет, я не помню.
— Понятно, — кивнул Иван Федорович и отошел к камину. — Вы, Пал Петрович, говорили, что до манифеста Тюленевка принадлежала здешним хозяевам…
— Так точно.
— Прошло много времени, подумал я, но, может, там остался кто-то, кто хоть что-то помнил из прежней жизни майора? Пошел в село и начал расспрашивать. В селе живет безногий старик Потапов. Знаете его?
Пристав и Смеляков переглянулись.
— Нет, если честно, — признался Павел Петрович.
— Возможно. Он стар и очень плох. Но этот Потапов — бывший денщик майора.
— Да… у майора был денщик из местных, — закивал Смеляков, — но фамилии я его не помню, если честно… Был, был…
— Когда ранили майора, пострадал и денщик. Ему ампутировали ноги, уволили вчистую и отправили на родину. Я говорил с ним. Потапову осталось недолго, но память у старика хорошая. Он узнал женщину на портрете из медальона. Ее звали Агнесса Яновна. И она действительно родила майору дочку.
— Ого! — воскликнул Смеляков.
— Когда майор вернулся из лазарета в свой дом, Потапова в замок не пустили. И другую «Агнессу Яновну» он не видел. Потом сельчане объяснили старику, что майор от ранения повернулся рассудком и никого не узнает. Тот и махнул рукой.
— Это несправедливо, если честно, — грустно сказал Смеляков. — Завтра же его навещу.
Скопин пожал плечами и снова протянул свой стакан.
— Тогда я описал Потапову нынешнюю супругу майора. И он вспомнил ее.
— Как? — удивился пристав.
— Так вот! После рождения дочери супруги взяли кормилицу. И хотя прошло много лет, денщик удивительно точно описал нашу «Агнессу Яновну».
— Кормилица превратилась в жену? Но как?
— Не знаю, — Скопин покосился на Ирину, — вероятно, с вашей настоящей матушкой что-то произошло. Болезнь? Или… — он помялся, — но она исчезает. Приблизительно в то же время, как ваш батюшка был ранен. Я не могу точно сказать, что произошло. Только предположить, что ваш отец из-за помешательства, вызванного ранением в голову, принял кормилицу за свою супругу. И мать своего ребенка. Так бывает. Я видел это в Туркестане — человек полностью теряет память и становится как дитя. Тут нужен тщательный и добрый уход за раненым. Но кормилица не только не разуверила его, наоборот — начала играть роль. А когда майор стал поправляться, увезла его сюда — подальше ото всех, кто мог знать ее хозяйку. Если вы, — Скопин повернулся к Метелкину, — возьмете на себя труд запросить в военных архивах документы или разыщете врачей, лечивших майора, его друзей тех времен, то, возможно, восстановите все события точно. Но нам сейчас важно другое.
Он снова повернулся к потрясенной рассказом Ирине.
— Вы были, вероятно, слишком малы, чтобы запомнить свою настоящую мать. И все эти годы матерью для вас была кормилица. Я понимаю, бывают случаи, когда мать отказывается от своего ребенка, и тот считает родной матушкой не ту, которая родила, а ту, которая воспитала. Но в таких случаях речь идет о любви к ребенку. А у меня сложилось впечатление, что эта женщина… что она вас не любила по-настоящему. Потому я и задал тогда вам вопрос.
Ирина закрыла лицо руками.
— Да хватит уж тебе измываться над бедной, — рассердилась Любаня, — зверь ты или человек? Права она — сам только что человека убил, а теперь стоишь тут, рассуждаешь! Как будто муху прихлопнул. Вот, барыня, выпейте еще валерьяночки…
Глядя на девку, хлопотавшую вокруг Ирины, Скопин поморщился. Любаня держалась молодцом, устраивая свое будущее.
— Нет, Ирина Афанасьевна, — сказал следователь, — я не такой бессердечный, как вам кажется. Но дело серьезное, и нам всем придется пройти через это.
В коридоре загрохотали шаги, дверь гостиной приоткрылась, и в нее зашел боком мужик, в длинном тулупе и заснеженной шапке.
— Прибыли, ваше благородие, — сказал он. — Куды здесь?
Пристав махнул рукой:
— Вторая дверь. Там за кроватью лежит. Грузите в мой возок.
Мужик кивнул и вышел. Шаги загрохотали прочь.
— Я ее потом в кунгурский морг отвезу, — пояснил Метелкин. — Продолжайте, Иван Федорович. Почему же она зарезала своего супруга?
Скопин ткнул пальцем в бумаги на столе.
— Потому что память к нему начала возвращаться. Это ясно из записей. В последнее время майор писал, восстанавливая события своего прошлого. Я не знаю точно, что именно произошло в день убийства, но, думаю, Афанасий Григорьевич, услышав, как парни поют колядки, рассердился, взял ружье и распугал деревенских. А когда возвращался, наткнулся на свою «супругу». Та была рассержена, потому что знала… — он увидел, как Любаня, стоя за спиной молодой барыни, быстро приложила палец к губам, и решил не портить ей будущее. Поэтому быстро поправился: — Она была рассержена. Начала кричать. Тут он, вероятно, и сказал ей что-то, что окончательно взбесило бывшую кормилицу. Она схватила кинжал, висевший на ковре…
— Он вспомнил, что она — не его жена, — предположил Смеляков.
— Наверное.
Скопин подошел к камину и снял портрет майора с гвоздя. Он поставил его на каминную полку. Потом поднял картину, накрытую дерюгой.
— Я взломал комнату Агнессы Яновны, — сказал он. — Другого имени у нее не осталось, будем называть так. Любаня говорила, что она никого к себе не пускает. Да уж… Эта женщина и сама была душевнобольной. Она ничего не выбрасывала. Это не комната, а настоящий склад с тропинкой. Про запах я и не говорю. Зато там нашлись не только бумаги, но и вот что.
Он снял ткань с картины, повернул ее и поставил на камин рядом с портретом майора. Ирина тихо ахнула.
На картине была изображена настоящая Агнесса Яновна — та самая, с портрета в медальоне. Она сидела в кресле, глядя чуть вправо. И когда обе картины оказались рядом, стало понятно, на кого с такой нежностью смотрит нарисованный молодой майор.
Ирина заплакала. И тут же заревела Любаня.
Снова пошел снег. Замок таял в ночной тьме. Пристав сидел хмурый, придерживая тело мертвой толстухи, спеленутой простынями, как саваном. Скопин напротив него, надвинул шапку на лоб и тоже молчал. Метелкин смерил Скопина тяжелым взглядом.
— И когда вы все поняли?
— Еще там, в Тюленевке, когда говорил с Потаповым. А уж когда приехали вы с Ириной Афанасьевной и я увидел ее…
— Понятно. Значит, потом вы просто спровоцировали эту… «Агнессу Яновну». Ну и методы у вас, Иван Федорович…
— Да, — кивнул Скопин, — но арестовать ее просто так, без улик, на одних предположениях… Но, когда я услышал про дарственную на дом, то подумал — вот в какой переплет попала теперь майорша. Тут можно вывести ее на чистую воду. Получить прямое доказательство или собственное признание.
— То есть вы решили использовать Ирину Афанасьевну без ее ведома как подсадную утку, — уточнил пристав. — Это так у вас в Москве принято работать?
Скопин не ответил. Не раскрывать же душу человеку, с которым скоро расстанешься, чтобы потом не увидеться никогда в жизни. Не объяснять же…
— Ладно, — сказал Метелкин, — мне все понятно, кроме одного. Кто повесил на елку медальон? Может быть, сам майор? А что… Если его… супруга… изымала все, что он написал, то лучший способ спрятать вещичку — повесить туда, где она нипочем искать не будет.
— Не знаю, может, он, а может, и нет, — отозвался Иван Федорович, отодвинул занавеску и посмотрел в окошко.
— Ночь-то рождественская была, — сказал он задумчиво, — время подарков.
Пристав Метелкин снял шапку и перекрестился.
Скопин прислонился к стеклу головой и прикрыл глаза. Тянуло в сон.
Иван Погонин
Алмазный гусь
— А вы где окорок покупаете? — спросил у Тараканова околоточный Некрылов.
— Как где? В мясной лавке.
— Понятно, что не в табачной. Я интересуюсь, в какой именно?
Осип Григорьевич недоуменно пожал плечами:
— Да в любой, в той, которая первой по дороге попадается. Признаться, мне его в Питере покупать-то доводилось раза два-три от силы.
— То есть вам все равно где? Ну, батенька, тогда вы не гурман. Окорок надобно непременно у немца в колбасной лавке покупать. Я германскую нацию не люблю, но против истины грешить не буду — на свинье немец собаку съел, у немца ветчина настоящая, не то что наша… Этот дом, что ли?
Сыскной надзиратель поднял голову и посмотрел на табличку с номером.
— Этот! — доложил он околоточному.
Полицейские подошли к воротам. Два подручных дворника мазали тротуарные тумбы смесью масла и сажи. Увидев представителей власти, оба прекратили свое занятие, а младший из них — белобрысый парень лет двадцати пяти — даже вытянулся во фрунт.
— Где дворник? — строго спросил Некрылов.