Николай Свечин – Убийственное Рождество. Детективные истории под ёлкой (страница 16)
— Дык в дворницкой. Позвать? — отозвался старший подручный.
— Не надо.
Некрылов перешагнул порог калитки, сделал несколько шагов по подворотне, распахнул дверь дворницкой и решительно шагнул внутрь.
Дворницкая — маленькая, грязная каморка — была разгорожена ситцевой занавеской на две половины. Хозяин помещения — статный мужик с окладистой бородой — сидел за столом и, слюнявя карандаш, писал что-то в большой амбарной книге.
— Фамилия? — рявкнул околоточный.
— Ефимов, ваше благородие! — отвечая, дворник вскочил.
— На каторгу захотел, каналья? Почему беспаспортные в доме живут?
— Никак нет-с, все прописанные, нешто мы порядков не знаем, вот извольте посмотреть, — Ефимов перевернул книгу, — все чин чином.
Некрылов на фолиант даже не взглянул:
— Акулька Удальцова в какой квартире стоит?
— Дык в подвале квартирует, у Митрофановны.
— А братца ее почему не прописал?
— Какого братца? Я с ее родней не знаком. Ходить ходит к ней один — из лакейского сословия, дык его прописывать закон не требует, потому как он не жилец, а приходящий. А брат он ей, кум аль сват — мне все едино.
— Что за лакей, как выглядит? — спросил доселе молчавший Тараканов.
— Приметный такой, видный. Ростом вершков десять[4], волосом черен, бороду бреет, а усищи — как у германского императора.
— Наш! — околоточный аж потер ладони от удовольствия. — Сейчас он у Акульки?
— А бес его знает! — пожал плечами дворник.
— Что же это ты не следишь, кто в дом шляется?
— Да у нас тут почти тыща народу, разве за всеми уследишь!.. Вроде был с утра.
— Зови своих клевретов, с нами пойдете.
— Кого позвать?
— Подручных, баран!
Когда шли по двору, Ефимов осторожно спросил:
— А вы, ваше благородие, таперича, значит, заместо Никодима Геннадьевича, царство ему небесное?
— Да. И знай: я непорядка не потерплю!
Два дня назад в генеральской квартире, расположенной на одной из центральных улиц, случилось пренеприятнейшее происшествие — лакей Родион Романов разругался с барыней, да так разошелся, что влепил ее превосходительству оплеуху, и пока генеральша лежала без сознания, а горничная и кухарка пытались привести ее в чувство, забрал из буфета дюжину серебряных ложек и был таков.
На поиски обидчика супруги видного деятеля военного министерства была брошена вся столичная полиция. Сыщики установили круг родных и знакомых супостата и стали их проверять. Сестра грабителя жила на участке Тараканова. Поэтому-то в самый что ни на есть сочельник Осип Григорьевич, вместо того чтобы ходить по Гостиному двору и выбирать подарок для Анны Никитичны, оказался в душной, пропитанной запахом портянок, селедки и кислой капусты угловой квартире.
Романова взяли без шума и пыли — узрев погоны околоточного, он поднял руки и запричитал:
— Тока не бейте, ваше благородие, у меня почки больные!
— Ложки куда дел, ирод? — околоточный все-таки ударил задержанного. Бил, правда, не по почкам — по морде.
Злодея сдали в участок, написали рапорта, вышли на улицу и закурили.
— Интересно, будет нам награда за этого субчика? — задумчиво спросил околоточный.
Тараканов пожал плечами.
Некрылов затянулся:
— Вас, кстати, чем на Рождество пожаловали?
— Пятьюдесятью рублями…
— А меня чином наградили. Только на чин ветчины-то не купишь… И надо ж было, чтоб перед самым праздником меня в другой участок перевели! На старом-то месте вся коммерция была прикормлена, а теперь… Эх, сколько времени уйдет, пока связи наладишь. Тут как купечество, понимающее?
Осип Григорьевич опять пожал плечами:
— Я сам здесь второй месяц.
— Понятно… Слушайте, пойдем в мой бывший околоток, к знакомому немцу! У него ветчина, скажу я вам, уму помраченье, а не ветчина. А мимо рынка идти будем, так еще и по гуську прихватим. Правда, гусь нынче не тот пошел — мужицкий, сухой, — помещичьих, жирных, ноне мало.
Недалеко от рынка стояли крестьянские дровни, в которые была запряжена тощая кляча. Ее хозяин, такой же тощий мужик в драном треухе и заплатанном романовском полушубке, расставлял рядом с санями елки, вставленные в плохо оструганные деревянные кресты.
— Не на показанном месте стоишь, здесь не велено, — пробормотал околоточный, рассматривая елки. Он подергал несколько стволов, выбрал самую пушистую и вопросительно посмотрел на Тараканова:
— А вы что стоите, вам елка не нужна?
Осип Григорьевич вспомнил, что Нюра давеча заикнулась, что неплохо было бы нарядить елочку, мысленно пересчитал деньги, решил, что лишний полтинник потратить можно.
— Почем торгуешь? — спросил он мужика.
— Надо бы рубль просить, да уж с вас по шесть гривен.
— За полтинник возьму, — сказал сыскной надзиратель, доставая из кошелька мелочь.
Околоточный меж тем забрал у Осипа Григорьевича елку и кликнул мальчишку от соседней лавки:
— Снеси-ка одну елку ко мне на квартиру, а вторую… Вашу куда доставить прикажете? — спросил Некрылов у Тараканова. Сыщик назвал адрес.
— Слушаюсь, Флегонт Михайлыч… — мальчишка взвалил на каждое плечо по елке и зашагал по улице.
Околоточный посмотрел ему вслед и пошел на рынок.
— Ваше благородие! А деньги? — крикнул мужик вдогонку.
Некрылов обернулся и показал ему кулак:
— Весь проезд перегородил, да еще деньги требуешь! Я те дам деньги!
Мужик надвинул треух на лоб и почесал затылок.
Тараканов посмотрел на его рваный полушубок, на тощую клячу, вздохнул, вытащил из кошелька еще два двугривенных, сунул мужику в руку и поспешил вслед за удаляющимся коллегой. «Ничего, на гусе и окороке отыграюсь. Уж немчуру-колбасника да купца-курятника не пожалею, с них не убудет!» — успокоил себя Осип Григорьевич.
В сыскную Тараканов прибыл в прекрасном настроении — в ювелирном магазине Гордона удалось приобрести великолепное серебряное колечко за весьма умеренную цену, да еще и получить рассрочку. А пятифунтовый окорок и замороженный гусь достались и вовсе бесплатно. Мясо и птицу он снес на квартиру, велев хозяйской кухарке елку нарядить, окорок сварить, а гуся запечь фаршированным, пообещав за труды полтину и десять аршинов ситца на платье. Потом сходил на службу к Анне Никитичне и честь честью пригласил ее к себе, намекнув на презент. Осталось отсидеть сокращенные вечерние присутственные часы, и можно было наслаждаться жизнью!
В конце совещания начальник его похвалил:
— Молодец, Тараканов, вовремя вы генеральского обидчика отыскали. Градоначальник велел передать вам свое «большое спасибо». К Новому году ждите приказ о награждении. Ну а от меня награду получите незамедлительно — до послезавтра от обязанностей службы я вас освобождаю, можете начинать праздновать прямо сейчас. Только, хм, не здесь. Засим, господа, позвольте закончить, еще раз всех с наступающим праздником, который многие из вас, к сожалению, вынуждены будут провести на службе. Попрошу не расслабляться и пагубным страстям до окончания занятий воли не давать. Честь имею.
Все стали расходиться. В коридоре к Тараканову подошел надзиратель Гаврилов из стола находок:
— Осип Григорьевич, постойте, у меня к вам дельце есть.
— Слушаю, Леонид Петрович.
— Здесь не совсем удобно, — Гаврилов потеснился, пропуская одного из сыщиков, — давайте ко мне заглянем.
Стол находок столичной сыскной полиции занимал три комнаты в правой части коридора, у самой лестницы. Сыщики прошли через первую комнату, наполненную узлами почтенных размеров, по стенам которой были развешаны предметы мужской и дамской верхней одежды самых разных фасонов, миновали вторую, в которой помещались более мелкие находки — портфели, зонты, стопки книг, — и вошли в последнюю. Здесь стояли несколько письменных столов служащих, а в углу помещался громадный сейф. Гаврилов открыл его и вытащил на свет божий кольцо-маркизу, усыпанную довольно крупными бриллиантами.
— Вы знаете, Осип Григорьевич, я поступил в сыскное отделение пятнадцать лет назад и где-то года через два сыскной службы совершенно потерял веру в человечество! Столько крови, обмана, подлости и непотребства мне пришлось повидать. В столе находок я тружусь менее полугода, а вера в человечество ко мне вернулась! Оказывается, несмотря на всю сложность жизни, в столице империи сохранились честные люди. Более того, их значительное количество! Их так много, что мы вшестером здесь едва справляемся. Каждый день нам приносят множество вещей. Большую часть того, что жители Петербурга теряют на улицах, в вагонах трамваев и конно-железных дорог, в садах или общественных учреждениях, нашедшие не присваивают, а несут нам. В этом сейфе сейчас дюжина золотых часов и несколько колечек попроще этого. Но приносят не только вещи, несут даже потерянные деньги, присвоить которые вообще никакого труда не составляет. Вот, например, — Гаврилов опять запустил руку в сейф и достал оттуда бумажник, — месяц назад эту лопатину[5] притащил «ванька»[6]-оборванец. А там — восемь «катенек»[7]. Я его спрашиваю, чего же ты их себе-то не оставил, а он мне: «Так ведь грех, барин!» Представляете?! Он такие деньги за всю жизнь не заработает, а не взял, греха побоялся. Нет, Осип Григорьевич, жива Россия, жива еще!