Николай Свечин – Неизвестные рассказы сыщиков Ивана Путилина, Михаила Чулицкого и Аркадия Кошко (страница 55)

В первые дни я попал, в числе многих других беженцев, на остров Халки, а затем, напуганный слухами о предстоящей якобы новой эвакуации в Сербию, дал скрепя сердце подписку об отказе на будущее время от помощи союзников и перебрался в Константинополь.

Я начал хлопоты об открытии частного детективного бюро. Оккупированный город был разбит на зоны – английскую, итальянскую, французскую, но истинными хозяевами положения являлись англичане. К ним я и обратился.

В сопровождении жены моего старшего сына[120] в качестве переводчицы явился я в управление английской полиции, где и изложил своё ходатайство. Приняли нас кисло-сладко, заявив, что уже более десяти аналогичных прошений поступило за эти дни от русских. Очевидно, попутчики по «Риону» опередили меня. Моя невестка принялась, однако, судорожно доказывать мои якобы преимущества, указав, в частности, что в Англии доныне применяется моя система регистрации дактилоскопических оттисков[121]. Это обстоятельство как будто бы несколько поколебало англичан, и нам обещали прислать через несколько дней извещение о том или ином принятом решении. Действительно, вскоре мы снова были приглашены в управление. На этот раз любезно принятые самим начальником, мы получили в письменной форме просимое разрешение и копию с него.

Из соображений простой вежливости с тем же ходатайством отправились мы и к турецким властям. Там нам заявили, что подобная просьба настолько необычна для Турции, что вопрос этот может решить лишь сам Великий Визирь[122]. Не без труда удалось попасть к нему на приём. Нас встретил благообразный старичок в чёрном европейском сюртуке и красной феске. Не стану говорить о приёме, оказанном нам в чисто турецком духе; приседаниям и поклонам не было конца. В результате наша мысль была названа гениальной, и Великий Визирь, всячески приветствуя её, пожелал успеха новому делу и выразил надежду, что мы будем дружно работать с турками. В конце беседы он попросил оставить у него выданное нам англичанами разрешение, но я из осторожности передал лишь копию и, как оказалось, хорошо сделал.

От турок я не только не получил разрешения, но и переданная им копия исчезла бесследно.

Пренебрегши турецким разрешением, я бюро всё-таки открыл. Вот что сохранила моя память об этих трагикомических днях. Помещение для бюро было снято на Пера в пассаже[123]; состояло оно из одной комнаты, разделённой пополам перегородкой. Первая половина изображала приёмную для посетителей, вторая – мой директорский кабинет. Обстановка была соответствующая: большой кухонный стол, служивший мне письменным, пара соломенных стульев, и опрокинутый ящик, покрытый какой-то хламидой, изображавший бюро моего секретаря.

Служебный персонал был немногочисленный: мой компаньон и второй директор, владетель половины «акций» нашего предприятия, бывший начальник Московского Жандармского Управления полковник Мартынов[124], мой старший сын – бывший гвардейский офицер, ставший ныне моим чиновником особых поручений, его жена – моя племянница в роли секретаря. Из посторонних к делу были привлечены три бывших московских моих агента да переводчик. Была повешена вывеска, даны объявления в газетах, и мы с нетерпением принялись ожидать клиентов.

Для большего веса первая выданная клиентам квитанция носила сразу № 177.

Первый клиент был нами встречен не без торжественности. Я восседал за своим письменным столом, секретарь спешно что-то строчил за своим ящиком. Просьба, с которой обратилась к нам наша первая посетительница (это была француженка), оказалась несложной: надо было разыскать её пропавшую собаку. Взяв с неё аванс в 20 лир, я позвал к себе десятка два уличных мальчишек, дал им по 20 пиастров каждому и обещал лиру тому, кто принесёт по точно описанным приметам собаку. Часа через два последняя была уже найдена.

Помню также одну гречанку, просившую проследить за изменявшим ей мужем. Мы взяли с неё гонорар в 15 лир из расчёта по 5 лир за день. На следующий день она уже явилась в бюро вместе с мужем, радостная и примирённая, и попросила вернуть ей 5 лир за неиспользованный третий день.

Вследствие бедности вначале приходилось пробавляться подобными делами, но, в общем, судьба нам покровительствовала. Даже случаи, грозившие, казалось, неприятностями, неожиданно нам благоприятствовали. Так, в первые же дни пьяные американские матросы сорвали вывеску с нашего бюро и не нашли ничего лучшего, как прогуливаться по всему городу, неся её высоко над головами и горланя песни. Эти добровольные «сэндвичи» сослужили нам большую службу – и реклама получилась сногсшибательная, американские же власти заплатили с лихвой стоимость пропавшей вывески.

Наши объявления в турецких газетах произвели почему-то на турок большое впечатление. Целыми днями бродили они около нашего бюро, с любопытством заглядывали в окна и усиленно о чём-то шептались. Наконец, как-то трое из них вошли к нам в приёмную. Радуясь клиентам, мы поспешили принять деловые позы. Но турки, любезно улыбаясь и кланяясь, осмотрели приёмную, мой «кабинет» и, не переставая говорить «чок-и», «гюзель» (хорошо, прекрасно), также с поклонами мерно удалились. Разочарованию нашему не было пределов.

Впоследствии бюро моё завоевало себе некоторую репутацию, и к нам стали обращаться всё с более и более крупными делами. О некоторых из них, наиболее сенсационных, я постараюсь рассказать при случае.

Подделка пятидесятилирных кредиток{26}

Через несколько месяцев после того, как было открыто мною частное розыскное бюро в Константинополе, я получил, наконец, возможность применить свой опыт в деле, стоящем внимания.

По Константинополю стали усиленно распространяться поддельные билеты в 50 турецких лир довольно искусной выделки.

Полная никчёмность турецкой сыскной полиции и дилетантская постановка этого дела у союзников побудили последних, в частности англичан, испробовать и мои силы, так как уже к этому времени моё бюро успело завоевать себе в городе кое-какую репутацию.

Ко мне обратился английский лейтенант Кенеди, стоявший во главе английской полиции Стамбула, заявив, что располагает для розысков подделывателей 500 лир, отпущенными для этой цели «Dette Ottomane» (Международная Контрольная Комиссия в Константинополе).

Не без колебания согласился я на предложение лейтенанта. С одной стороны, 500 лир по тем бедственным временам представляли для меня заманчивую сумму, с другой – примитивность моего розыскного аппарата, чуждые мне условия быта, малое знакомство с народом не подавали большой надежды на успех. Но, в конце концов, понадеясь на свою счастливую звезду и рассчитывая, так сказать, на интернациональность преступной психологии, я изъявил своё согласие и взялся за дело. Для этого я распылил своих агентов по всему городу, и через неделю примерно им удалось приметить двух турок, не раз сплавлявших то в ресторанах, то в магазинах при расчёте поддельные пятидесятилирные бумажки. Установив наблюдение за ними, удалось выяснить, что турки эти часто посещают небольшое грязненькое кафе на улице Диван-Иойла близ мечети, где похоронен султан Абдул-Гамид. Там они встречались с красивым высоким турком, одетым по-европейски, но в феске и почему-то в высоких лакированных русских сапогах. Выяснилось, что встречи эти происходят довольно странным образом: турок быстро подходит к столику, занятому одним из выслеживаемых нами сбытчиков, спешно бросает ему на стол какой-то свёрток, сбытчик ещё скорее прячет его в карман, затем высокий турок, не обменявшись со своим сообщником ни одним словом, не оглядываясь, выходит из кафе, а его, по-видимому, сообщник, выпив медленно чашку кофе, минут через 10-15 следует его примеру. После таких свиданий деятельность сбытчиков каждый раз усиливалась.

Конечно, моё внимание было сосредоточено на высоком турке. Я приставил к нему лучших своих агентов Леонова и Зайцева, которые выяснили, что турок мой встречается ещё с какими-то тремя подозрительными черкесами, назначая им свидания в самых укромных уголках Стамбула.

Между тем, он ведёт чрезвычайно рассеянный и широкий образ жизни, швыряет деньги направо и налево и, по-видимому, ни в чём себе не отказывает. После долгой слежки удалось установить его местожительство за городом, в Кадыкёй[125] по улице Джебеджи-баши. Это было сопряжено с немалыми перипетиями. Помню тревогу, которой я был охвачен, когда двое моих агентов, всё те же Леонов и Зайцев, исчезли бесследно и пропадали целые сутки. Люди, пришедшие им на смену, не застали их в заранее условленном месте. Я успокоился лишь на следующее утро, когда Леонов и Зайцев, живые и невредимые, предстали передо мной. Леонов рассказал мне следующее:

– С раннего утра следили мы за нашим высоким турком, который проявил почему-то в этот день особенно лихорадочную деятельность, носясь по всему городу. Переведался он с множеством людей, передал обоим сбытчикам по пакету и долго совещался со своими тремя черкесами. Не желая для пользы дела ни на минуту упускать его из вида, мы не имели возможности явиться к месту смены. Поздним вечером мы сели за ним на пароход и добрались до Кадыкёй, где, выйдя на берег, он направился в улицу Джебеджи-баши и вошёл в довольно большой чисто турецкой постройки богатый дом. Прождав час-другой и видя, что турок не выходит, тогда как ночь давно уже наступила, мы решили было прервать нашу слежку до утра и вернуться, тем более что усталость сильно сказывалась, но в последнею минуту мне захотелось попытаться добиться более точных сведений. Оставив Зайцева невдалеке, я обогнул дом, влез на почти вплотную к дому прилегавшее дерево и с него перемахнул на крышу. Я по опыту уже знал своеобразность турецких построек, а потому не без основания надеялся обнаружить где-нибудь на крыше щель, которая позволила бы мне заглянуть вовнутрь помещения, тем более что яркий свет лился из окон во двор. Найдя подходящее отверстие и распластавшись на животе, я прильнул к нему глазом.