Николай Свечин – Неизвестные рассказы сыщиков Ивана Путилина, Михаила Чулицкого и Аркадия Кошко (страница 56)

Тут мне представилась картина в чисто восточном духе, и мне вспомнились вдруг коробки турецкого табаку, продававшиеся у нас в России, где на крышках изображались турки в пёстрых шёлковых шальварах, красных, загнутых кверху сафьяновых туфлях, в разноцветных чалмах, с длинными трубками, усыпанными бирюзой и янтарями. Нечто подобное увидел я и здесь: довольно большая, устланная восточными коврами комната, вдоль стен – широкие оттоманки, и на одной из них, скрестив ноги по-турецки, в ярком халате сидел наш турок с длиннейшей до полу трубкой; у ног его лежала молодая полуобнажённая женщина и костяной палочкой пошевеливала золу его трубки. Справа и слева от него на оттоманке восседали ещё две восточные красавицы. Очевидно, наш турок благодушествовал в своём собственном гареме. Вдруг он хлопнул в ладоши. Сидевшая слева от него женщина быстро вытащила из шальвар какой-то инструмент, похожий на нашу флейту, и, приложив его к губам, начала издавать невероятно унылые и однообразные звуки. Лежавшая у его ног баядерка не спеша встала, вышла на середину комнаты и лениво начала танец живота. Редкому европейцу выпадало на долю созерцать это восточное времяпрепровождение, так сказать, в подлиннике. А потому я, забыв о времени и месте, не отрываясь, глядел на это зрелище, как вдруг кто-то сильно ударил меня по затылку, чье-то тело тяжело навалилось на меня, и в один миг мои руки оказались скрученными за спиной. Я с ужасом узрел здоровеннейшего турка самого свирепого вида. Он, ни слова не говоря, схватил меня за шиворот, поднял на воздух и, подойдя к краю крыши, свесил меня вниз и разжал руки. Я слетел и упал во двор на ноги, к счастью, было не особенно высоко. Турок нагнал меня, сгрёб меня в охапку и, притащив в дом, бросил на пол в какой-то тёмной комнате. Связав мне ноги, он удалился. Меня охватил ужас. Что будет теперь со мной? Как спастись? Я остановился, наконец, на решении изобразить из себя голодного иностранца, тайно пробравшегося в дом в чаянии куска хлеба.

Вскоре дверь моей комнаты раскрылась, и в неё вошли преследуемый мною турок и связавший меня на крыше человек. Я немного понимаю по-турецки, а потому кое-что разобрал из их разговора.

Мой красивый турок, оказавшийся хозяином дома, проявлял свирепость и не раз хватался за корявый кинжал, очевидно, собираясь со мной покончить. Другой же, видимо, отговаривал его, принимая меня за простого воришку и рекомендуя иной способ воздействия. В конце концов, хозяин отдал ему какое-то приказание, и последний, взвалив меня на спину и вынеся во двор, сбросил в отдалённый угол не то в помойную яму, не то в какой-то грязный погреб, буркнув мне по-турецки: «лежи здесь, христианская собака».

Я остался один, тревожно ожидая, что будет со мной дальше. Не приходилось думать, чтобы эти молодцы обратились в полицию, – у них было слишком много оснований всячески её избегать. Тогда что же сделают они со мной?

Я терялся в догадках и предвидел самое худшее, как вдруг услышал неподалёку громкий шёпот: «Леонов, а Леонов». Я тихо ответил: «Я здесь, я здесь». Это Зайцев, видавший всю сцену, разыгравшуюся на крыше, пришёл ко мне на помощь. Он быстро перерезал связывавшие меня верёвки, мы выбрались со двора через лазейку, открытую Зайцевым, и быстро пошли к морю. С первым пароходом мы вернулись в Константинополь.

Прежде всего, надо было задержать главаря шайки, то есть всё того же высокого красивого турка. Но я желал арестовать не на дому, а где-либо в городе, для того чтобы не дать ему, с одной стороны, времени для уничтожения следов и доказательств его преступной деятельности, которые могли храниться в его обиталище, а с другой – найти при нём компрометирующий его товар. Чтобы бить наверняка, я решил усилить наблюдение за плохеньким кафе близ мечети Абдул-Гамида и произвести арест в момент передачи высоким турком фальшивых денег одному из сбытчиков.

Оповестив лейтенанта Кенеди о предстоящих арестах, я просил его помощи. Мои скромные кадры агентов были пополнены англичанами, и согласно выработанному плану слежка за всеми была усилена. Целые сутки я лично в обществе лейтенанта просидел в авиационном клубе, почти напротив наблюдаемого кафе, и лишь на вторые сутки наши люди дали нам знать, что в кафе появились два известных нам сбытчика. Надо было думать, что и высокий турок явится скоро. Едва мы с лейтенантом Кенеди вышли из клуба, как ожидаемый турок вошёл в кафе и, как всегда, быстро приблизился к столику сбытчиков. По данному нами сигналу все трое были немедленно арестованы и очутились в наручниках.

В Стамбуле в «Красном доме» – главном английском полицейском управлении – высокий турок, назвавшийся Ишим-Ханом, был доведён до сознания. Он долго и упорно отрицал очевидную вину и, лишь припугнутый немедленным арестом его любимых жен, наконец признался и назвал два адреса в Кадыкёй, где, по словам его, проживали двое граверов по камню, изготовлявшие ему поддельные кредитки.

Наступившей ночью я с моим помощником Мартыновым и лейтенант Кенеди с несколькими агентами и английскими капралами пробирались к Галатскому мосту, куда нам были поданы два небольших турецких паровых катера – старых и сильно потрёпанных. В первый уселись я с Кенеди, забрав с собой Ишим-Хана под эскортом трёх капралов и трёх моих агентов. Во второй катер сел Мартынов с четырьмя агентами и тремя капралами. В полночь мы отчалили и поплыли в Кадыкёй.

Доехав до Кадыкёй, мы вышли на берег и разбились на две группы, соответственно тому, как сидели в катерах. Наша группа с Ишим-Ханом и по его указанию отправилась к дому одного гравера, Мартынов со своими людьми – к дому другого.

Подойдя к намеченной цели, мы стали стучаться. Долго никто не открывал, но наконец в дверях показался какой-то турок. Завидя его, Ишим-Хан упал на колени, высоко подняв над головой скованные руки, и залопотал что-то по-турецки. Захваченный нами с собой переводчик быстро перевёл: он просил не проклинать его и простить за невольную и вынужденную крайностью выдачу. Стоявший в дверях турок ответил что-то по-турецки. Оказалось, он молил Аллаха и великого пророка Магомета лишить Ишим-Хана рая. Мы вошли в дом и произвели тщательнейший обыск. Но напрасно выстукивали мы стены, поднимали плиты пола, вытряхивали мангалки – нигде малейшего следа фальшивых денег и каких-либо приспособлений для их выделки не оказалось.

Разочарованные, мы собирались было уже уходить, как вдруг переводчик наш, близко знакомый с турецким бытом, сказал:

– В каждом турецком доме где-либо должна находиться цистерна или колодезь с водой, без этого необходимого приспособления турки не строят домов.

Мы спросили хозяина о цистерне, но он заявил, что у него таковой не имеется.

Мы вновь тщательно принялись выстукивать полы помещения и, наконец, приметили, что одна из каменных плит у самого входа как-то шевелится. Приподняв её, мы увидели нечто вроде колодца. Осветив внутренность его сильными электрическими фонарями, имеющимися у английских капралов, мы обнаружили ряд железных прутьев, вделанных в стену колодца и образующих собою лестницу. Один из капралов, обвязав себя верёвкой вокруг пояса и передав конец её товарищам, стал медленно спускаться по прутьям. К восьмому пруту оказалась привязанной какая-то верёвка, которую капрал принялся вытягивать и на конце её обнаружил железный ящик. Разбив его, мы нашли в нём два клише верхнего и нижнего рисунка пятидесятилирного билета. Тут же лежало сорок свежеизготовленных фальшивых кредиток.

Поручив арестованных Мартынову, мы с Кенеди погрузились на катер, захватив с собой Ишим-Хана, и поплыли обратно. Наши небольшие и нагруженные катера глубоко сидели в воде, борта возвышались не более полуаршина над водой. Ишим-Хан в наручниках помещался на продольной по борту скамейке, между двумя капралами, против него сидел третий капрал. Преступник казался сильно удручённым, часто поднимал глаза к звездному небу, словно молился. Когда мы были на широте «Девичьей башни», в том самом месте, где Босфор достигает наибольшей широты и глубины и особенно изобилует водоворотами, Ишим-Хан совершенно неожиданно вскинул руки и ноги к верху и быстро перекинулся за борт. В одно мгновение оба капрала, как по команде, прыгнули за ним, и в воде завязалась отчаянная борьба. Между тем наш катер по инерции успел отлететь на несколько десятков саженей. Мы захотели круто повернуть и подплыть к утопающим, но этим несчастным на роду была написана смерть именно в эту ночь в Босфоре. Руль нашего старого катера неожиданно испортился, и мы не смогли проделать нужного маневра. Между тем у катера, шедшего за нами, случилась какая-то поломка, и он отстал от нас больше чем на версту. Мы дали задний ход машине, бросили утопающим спасательный круг, но, когда один из капралов хотел ухватиться за круг, Ишим-Хан, подняв высоко руки, сильно ударил его стальными наручниками по голове. Вскоре вся эта трагическая группа погрузилась в море.

Крайне взволнованные, с болью в сердце, продолжали мы наш путь. Ужасной казалась гибель этих людей: этого преступника и этих героев служебного долга. Столь блестяще начатое дело вдруг закончилось ужасной катастрофой. Мне казалось, что английские власти не простят нам этих смертей, и встревоженное воображение рисовало уже закрытие моего бюро и связанных с этим новых лишений и бедствий.