Николай Свечин – Неизвестные рассказы сыщиков Ивана Путилина, Михаила Чулицкого и Аркадия Кошко (страница 54)
Такое же приблизительно заявление сделала и сестра.
Скорее всего, мнимый Фролов действительно походил на настоящего Фролова, так как чувствовалась полная искренность показаний обеих свидетельниц, и на лицах их к концу очной ставки вырисовалось очевидное волнение и какая-то даже растерянность.
Я поскорее окончил очную ставку, отпустил свидетельниц, ничего не сказав им о показании беглого каторжника, и остался наедине с мнимым Фроловым. Обратившись к нему, я сказал:
– А ловко ты околпачил этих баб, ведь они чуть было не поверили твоим словам!
– Никак нет, ваше высокородие, я не околпачивал их, а говорил истинную правду.
– Эх, Сенька, Сенька! Какой ты, гляжу я, дурак! Ведь я уже знаю, что ты Семён Лаврентьев из деревни Колосово Клинского уезда, а ты своим враньем для чего-то хочешь увеличить только свою вину.
Мнимый Фролов страшно побледнел и с ужасом уставился на меня глазами, но не произнёс ни слова.
– Раз ты всё-таки продолжаешь тянуть свою канитель, придётся тебя отправить в Колосово и показать твоим землякам. Но помни, что тебе зачтётся это запирательство. Ну, в последний раз тебя спрашиваю: ты всё-таки утверждаешь, что ты Иван Фролов?
– Никак нет, ваше высокородие, я действительно Семён Лаврентьев, – еле слышно произнёс он.
– Для чего же ты назвался Фроловым и откуда добыл его паспорт?
– Да и сам не знаю для чего. Так, баловство одно. А паспорт я купил у какого-то человека в ночлежном доме.
Сколько я не урезонивал, он продолжал стоять на своем, и мне пришлось отправить его в камеру, не добившись больше никаких результатов.
Таким образом, дело об убийстве Амвросия в смысле улик стояло скверно, и, кроме несомненной уверенности, основанной на ряде совпадений и необъяснимых странностей в поведении каторжника и формовщика, у меня ничего не было.
Я решил тогда взяться за келейника. Лично приехал в лавру, целый день посвятил самому тщательному обыску в вещах и в помещении, где жил келейник. Увы, это не дало ни малейших результатов. Родство своё с формовщиком и проживание последнего по подложному паспорту он признал, но цели такого, так сказать, маскарада объяснить не пожелал, отговариваясь незнанием.
Всё же я его арестовал и увёз с собой в Москву, поместив в одну из камер при Сыскной полиции.
Недели через две после обыска я получаю вдруг по почте таинственную записку: «Эх, сыщички-дурачки, возле искали, а в окошечко-то и не посмотрели». Никакой подписи, штемпель на конверте – «Москва». К какому делу записка эта относилась – указаний не было. Но так как в это время всё моё внимание было сосредоточено на убийстве Амвросия, то я и решил, что записка касается обыска у келейника. Я полагал, что имею дело с какой-нибудь мистификацией, тем не менее решил опять съездить в лавру и внимательно осмотреть «окошечко» в помещении, где жил келейник. При первом обыске мы действительно на него не обратили внимания. На этот раз мы выстукали стены, ощупали рамы, пробовали подымать подоконник – ничего.
Вдруг один из агентов, став на колени, стал осматривать снизу выступ подоконника и заметил какую-то узенькую планочку, приложенную вплотную под выступом к стене. Он ковырнул её стамеской – планочка выскочила. Оказалось, что она прикрывала выдолбленное под подоконником отверстие в стене, где лежали помятая искусственная челюсть и золотые часы с цепочкой, принадлежавшие убитому иеромонаху.
Кто написал мне таинственную записку – неизвестно. Должно быть, у преступников был ещё какой-нибудь сообщник или просто посвящённый в дело человек среди живущих в лавре, который по каким-то соображениям решил выдать преступников. Скорее всего, тут дело было в неподелённой добыче. Самые тщательные розыски и настойчивые допросы причастных к преступлению лиц не дали и тени указаний, и загадку эту мне так и не удалось расшифровать.
Когда при новом допросе келейника ему были показаны найденные часы и челюсть, он не стал более запираться и принёс повинную.
Уже давно келейник подсмотрел, что иеромонах Амвросий носит на груди сумочку с бумагами и, ложась спать, кладёт себе её под подушку.
По лавре шла молва, что у покойного имеются значительные деньги, да и сам он не скрывал, что имеет процентные бумаги и выигрышные билеты. У келейника тогда зародилась мысль убить и ограбить Амвросия. С этой целью он выписал из деревни своего племянника Семёна Лаврентьева, давно уже сбившегося с пути и постоянно вращавшегося среди преступного мира Москвы, заставил его прийти в лавру под видом паломника с чужим паспортом и пристроил его в качестве формовщика в просфорню. Лаврентьев посвятил в дело беглого каторжника Ивана Степанова, своего давнишнего знакомого. В ночь убийства Степанов незаметно проникнул в лавру и по указанию келейника и формовщика, будучи человеком колоссальной силы, подтащил от сарая тяжёлую лестницу к окну кельи Амвросия.
По лестнице они все трое взобрались в келью, убили монаха, ограбили его и скрылись. Процентные бумаги взял себе Степанов и продал их в Москве, а выигрышные билеты, часы и золотую челюсть келейник спрятал в заранее устроенный тайник под подоконником.
Все трое были приговорены к каторжным работам.
Встреча с корнетом Савиным{24}
Кто не слышал в своё время имени корнета Савина[114], известнейшего авантюриста, именовавшего себя обычно графом Тулюз де Лотрек. Этот бывший корнет прославился на всю Европу своими невероятными проделками. Немало лет своей жизни провёл он по европейским тюрьмам; свободное же, так сказать, от них время он употреблял на втравливание людей в самые невозможные авантюры и в заведомо дутые предприятия. Размах и масштаб этого человека был грандиозен: он надувал людей на миллионы и собирался даже увенчать свою главу албанской короной[115]. Однажды мне пришлось встретиться с этим знаменитым авантюристом в совершенно неожиданной обстановке. В 1915 году я был крайне озабочен хлопотами по обмену моего раненого сына[116], находившегося в немецком плену, на германского пленного офицера, захваченного нами. И вот как-то по этому делу я направился к Певческому мосту в Министерство иностранных дел[117].
– Подождите секунду! – крикнул я, снимая пальто, одному из швейцаров, собиравшемуся захлопнуть за кем-то дверцы лифта, и, быстро подойдя к машине, вошёл в кабинку. Кинув взгляд на моего случайного попутчика, я застыл в изумлении: передо мной стоял корнет Савин, хорошо мне знакомый по ряду прошлых мошенничеств и давно лишённый права въезда не только в столицы, но даже в губернские города Империи.
– Вы, Савин, что тут делаете?
– Да я, помилуйте, так случайно, проездом!
– Полно врать! Опять какое-нибудь мошенничество задумываете!? Опять раздобываете себе албанский престол или корону Мадагаскара кому-либо обещали?
– Ни боже мой! Довольно! Прежнего Савина нет, он умер навсегда и никогда не воскреснет!
– Всё это прекрасно. Но что вы здесь в министерстве делаете?
– Ах, тут меня одна графиня просила похлопотать относительно её ценного багажа, оставленного в Германии, при бегстве её оттуда в связи с объявлением войны.
– Тааак! А всё же я должен буду вас арестовать.
Савин взмолился:
– Ради бога, ради Христа, не делайте этого! Я, честное слово, честное слово, сегодня же покину столицу!
Взглянув на раскрасневшегося и взволнованного старика (ему было лет 60), я почувствовал жалость и сказал:
– Ну ладно! На этот раз так и быть, исчезайте, и чтобы духу вашего не было не только здесь в министерстве, но и в столице вообще! Но помните, Савин, если вы обманете меня, то будете каяться в этом.
Савин не заставил себя просить и с лёгкостью, решительно не шедшей к его возрасту, вспорхнул с места и скатился по лестнице. Покончив свои дела, я навёл справку и о деле Савина. Оно оказалось на мази, и вещи графини N. ожидались на днях. Я записал её адрес и через несколько дней заехал к ней.
– Скажите, графиня, Вы предпринимали хлопоты относительно вещей, оставленных Вами в Германии?
– Да как же! И этот вопрос меня сильно тревожит, так как человек, взявший на себя хлопоты, вот уже две недели как не показывается. Между тем он обещал всё время держать меня в курсе дела.
– Вы хорошо знаете этого человека?
– Нет, я случайно познакомилась с ним. Это некий граф Тулюз де Лотрек. Вы понимаете, что имя само за себя говорит.
– Говорит и очень даже говорит, графиня, так как этот фантастический Тулюз де Лотрек никто иной как корнет Савин, известнейший международный мошенник и авантюрист.
– Что вы говорите? Ах, Боже мой! Да ведь он мог меня зарезать!
– Да, мог и зарезать.
– Он мог и убить меня!
– Мог и убить.
– Какой ужас, какой ужас! – повторяла в волнении графиня, усердно нюхая флакон английской соли.
– Вы на расходы большой аванс ему дали, графиня?
– Нет, так что-то тысячи три.
– Ну с этими деньгами проститесь.
– Да Бог с ними! Хорошо ещё, что жива осталась! Каково? Савин, корнет Савин! Непременно сегодня же расскажу графу. Воображаю, как и Лили будет изумлена и напугана!
И по глазам графини я понял, что изумление и испуг Лили заслонили в ней все прочие соображения. А потому я раскланялся и вышел. По наведённым мною справкам Савин в самый день встречи со мной выехал из Петербурга.
На чужбине{25}
Зарождение мысли о возобновлении розыскной деятельности за границей произошло у меня при весьма своеобразных и трагических условиях. Прижавшись к дымовой трубе на палубе «Риона»[118], на котором я бежал из Крыма при врангелевской эвакуации, я меланхолически покачивался на волнах Чёрного моря. Запасы угля и продовольствия давно иссякли, аппарат радиотелеграфа не действовал. Если Робинзон томился в тоске от безлюдья, то я переживал обратное, на пространстве всего лишь нескольких сот квадратных саженей[119] со мной было девять тысяч человек. 18 тысяч глаз тревожно обшаривало горизонт, чая случайной помощи. Не буду описывать подробно всё, пережитое за эти дни, скажу лишь, что помощь свалилась буквально с неба – мы были взяты на буксир американским крейсером и доставлены к Константинополю. Вот тут-то, узнав о предстоящем месте назначении и не имея в дальнейшем представления о способе существования с семьёй на чужбине, я на «Рионе» же поделился с несколькими эвакуировавшимися москвичами, по преимуществу служившими в прошлом по судебному ведомству, своим проектом об организации в Константинополе розыскного бюро.