Николай Стэф – Спящие боги (страница 9)

Сканирование сектора...

Цель не обнаружена.

Пушка опустилась. Голубое свечение на конце ствола погасло.

Легионер 7 замер. Стоял неподвижно, сканируя местность. Красные глаза медленно водили из стороны в сторону, как прожекторы, выискивающие цель. Но Клин лежал в ложбине, прижавшись к земле, не дыша, не двигаясь, превратившись в камень.

Не дыши, — приказывал он себе. — Не дыши. Он услышит. Он увидит. Не дыши.

Лёгкие горели. Стеклянная астма требовала воздуха. Он зажимал рот рукой, но хрип всё равно прорывался — тихий, свистящий, похожий на змеиное шипение.

Услышит, — подумал Клин. — Сейчас услышит и придёт.

Но робот не услышал. Или услышал, но не зафиксировал, как цель. Потому что акустические сенсоры были забиты пылью, а дыхание Клина терялось в шуме ветра и скрежете собственных механизмов робота.

Легионер 7 постоял ещё минуту. Потом развернулся — медленно, тяжело — и направился к стадиону.

Не к Клину, который бежал чуть левее от прямой траектории. К стадиону.

Потому что Протокол Омега требовал зачистки всех целей. А на стадионе было много целей. Больше, чем в пустыне. Гораздо больше.

Клин лежал в ложбине и слушал, как удаляются шаги робота. Шаг. Скрежет. Шаг. Шипение. Шаг. Хруст стеклянной крошки под двадцатитонными ступнями.

Он уходит, — подумал Клин. — Уходит к стадиону. К людям. К тем, кто не знает, что идёт. К тем, кто спит сейчас в своих норах, кто жуёт козье мясо, кто чинит свои двигатели и мечтает о чистом небе.

К тем, кого я должен предупредить.

Он подождал ещё минуту. Потом поднялся на ноги. Колени дрожали. Руки тряслись. В респираторе всё ещё было противно и влажно, но он надел его обратно, потому что дышать без него было нельзя.

«Беги», —сказал он себе. — Беги быстрее, чем когда-либо в жизни. Беги, потому что, если ты не успеешь — они умрут. Все умрут.

Он побежал. Снова.

Не к стадиону. А к стадиону. Разница была только в том, что теперь он бежал не от страха, а от ответственности. И это было тяжелее. Гораздо тяжелее. Потому что страх можно пережить. А ответственность — она остаётся с тобой навсегда.

Даже если ты умрёшь.

Робот не знает исключений, — думал Клин на бегу. — Он не различает мирных жителей и солдат, детей и стариков. Все, кого обнаружат сенсоры, станут целями.

А цель — это то, что нужно уничтожить.

Я видел, как он убил Когтя. Не заметил даже. Как муравья.

А теперь он идёт к нам.

Ко всем нам.

И единственный, кто может это остановить — я.

Клин бежал. И звёзды над пустыней — те немногие, что были видны сквозь пелену пыли — смотрели на него холодно и равнодушно, как глаза робота, который не знает жалости.

А стадион ждал.

И на стадионе не знали ничего.

Глава 5

Легионер 7 не бежал — он шёл прогулочным, но тяжёлым шагом, выдерживая стабильную скорость 8 километров в час.

Восемь километров в час. Клин знал эту цифру, потому что считал в уме, пока бежал к стадиону. Восемь километров в час — это не быстро. Человек может бежать быстрее. Но человек не может бежать восемь километров в час в течение нескольких часов подряд. Человек устаёт. Человек падает. Человек останавливается, чтобы перевести дыхание, потому что у него — проклятая стеклянная астма.

Робот не уставал. Робот не падал. Робот не дышал.

Массивная фигура, покрытая коркой окислов и трещин, медленно приближалась к стадиону. С каждым шагом она становилась всё больше — сначала тень на горизонте, потом силуэт, потом гора, которая двигалась. Пыль поднималась из-под ног Легионера 7, как дым из-под паровоза, только чёрного дыма не было — была серая, тяжёлая взвесь битого стекла, песка и вековой грязи, которая оседала на всём вокруг, делая мир ещё более мёртвым, чем он был.

Через час после уничтожения Когтя робот вышел на открытую местность перед поселением.

Жители заметили его за километр.

Кто-то из мальчишек, карауливших на верхних ярусах, первым увидел тёмный силуэт на фоне багрового неба и удаляющейся грозы. Мальчишку звали Тоша — тот самый двенадцатилетний пастух, который махал Клину рукой ещё вчера. Сейчас он не махал. Он смотрел вдаль, и его глаза становились всё больше, а лицо — всё белее.

— Идёт! — закричал он. Голос сорвался, превратился в петушиный фальцет. — Он идёт!

Сначала никто не понял, о ком он. Или о чём. Кто идёт? Мародёры? Северяне? Песчаная буря? Но когда люди выглянули наружу — выглянули и увидели, — крик застрял у них в глотках.

Потому что это было не то, что они привыкли видеть.

Пустыня рождала много страхов. Голод. Жажду. Радиацию. Враждебные племена, которые убивали чужаков ради пары банок тушёнки. Песчаные бури, которые сдирали кожу с лица, если ты не успел спрятаться. Но всё это было знакомым. Предсказуемым. С этими страхами можно было жить — если закрыть глаза и не думать слишком много.

То, что шло к стадиону, не было знакомым. Оно было из другого времени. Из того времени, которое все считали мёртвым. И которое оказалось живучей, чем кто-либо предполагал.

К тому моменту Клин уже успел добежать до поселения.

Он влетел на стадион через южный проход — туда, где когда-то были служебные ворота, а теперь зияла дыра, завешенная куском армейского брезента. Лёгкие горели, как будто он проглотил раскалённый уголь. В глазах двоилось. Ноги дрожали, и если бы не стена, в которую он врезался на полном ходу, он бы упал и, наверное, не встал.

— Он... — Клин хватал ртом воздух, содрал респиратор, потому что в маске было нечем дышать. — Он... идёт... робот... Железный курган... Коготь... мёртв...

Люди смотрели на него с недоверием. Кто-то засмеялся — нервно, потому что в этом смехе было больше страха, чем веселья. Кто-то перекрестился — старым жестом, о котором никто уже не помнил, откуда он взялся. Кто-то просто отвернулся и пошёл дальше заниматься своими делами, потому что у Клина всегда были странности, и кто его знает, что он там напридумывал.

— Спящий великан, — продолжал Клин, хрипя и кашляя. — Он... проснулся. Молния... ударила... Коготь пытался... он раздавил его. Как муравья. Просто наступил.

— Кончай молоть чушь, крыса, — сказал кто-то из мужиков. Здоровенный детина с обритой головой и шрамом через всю щёку. Шрам. Тот самый, которого Коготь хотел взять с собой вместо Клина. — Лежит твой великан. Сто лет лежит. И ещё сто пролежит.

— Выгляни, — ответил Клин.

И Шрам выглянул.

Увидел. Побледнел. Потому что на горизонте, на фоне багрового неба, двигалась гора. Медленно. Неумолимо. И она была уже ближе, чем километр.

— Твою мать, — сказал Шрам. — Твою мать, твою мать, твою мать.

Поднялась тревога.

Люди метались по стадиону, как муравьи в разорённом муравейнике, — без системы, без порядка, каждый сам за себя. Кто-то хватал детей и бежал к выходу. Кто-то хватался за оружие — ржавые автоматы, плазменные ружья с полуразряженными батареями, охотничьи карабины, которые использовали для стрельбы по мутировавшим крысам. Кто-то просто стоял на месте и смотрел в одну точку, потому что его мозг отказывался обрабатывать информацию.

Куда бежать?

Пустыня вокруг — с редкими островками жизни и враждебными племенами, которые ненавидят всех чужаков. Племена пустынников — так их называли. Люди, которые жили в норах под землёй, питались личинками и корнями и убивали любого, кто приближался к их территории. Они не торговали. Они не разговаривали. Они просто убивали.

Уйти в пески — значит обречь себя на медленную смерть от жажды или нападения мародёров. Это не выход. Это отсрочка. И очень короткая отсрочка.

Остаться на стадионе — значит встретиться лицом к лицу с тем, что идёт по пустыне. С тем, кто раздавил Когтя, как муравья. С тем, у кого на руке лазерный резак, а за спиной — плазменная пушка, способная прожечь бетон.

Люди разделились.

Часть, в основном женщины с детьми и старики, бросилась прочь из поселения. Они не ждали чуда. Они не надеялись на то, что робот пройдёт мимо. Они просто делали единственное, что умели делать всю свою жизнь, — прятались.

Кто — в старых подземных бункерах, оставшихся от войны. Эти бункеры были построены ещё до того, как мир превратился в пустыню, и в них до сих пор сохранялся воздух, пригодный для дыхания — если не открывать двери слишком долго. Кто — в расщелинах скал, в десятке километров к западу от стадиона. Там, где когда-то проходила река — или то, что называлось рекой в этом мире, — ветер выгрыз в камне глубокие трещины, куда можно было забиться, как мыши.

А кто-то... кто-то просто зарывался в песок. Надеясь, что робот пройдёт мимо. Надеясь, что его тепловое зрение не заметит тела, присыпанные стеклянной крошкой. Надеясь, что надежда в этот раз не обманет.

Клин смотрел, как они уходят, и не знал, правильно ли они поступают. Может быть, правильно. Может быть, в пустыне у них будет больше шансов. А может быть — меньше. Кто мог знать? В этом мире никто ничего не знал наверняка.

Но остались и те, кто решил дать отпор.

Несколько крепких мужиков — тех, кто помнил, как держать оружие, кто не раз участвовал в стычках с мародёрами и пустынниками. Они собрались у центрального входа на поле, где когда-то бегали футболисты, а теперь паслись козы. У них было потрёпанное оружие времён последних локальных конфликтов между племенами — автоматы с кривыми магазинами, плазменные ружья, которые стреляли раз в десять секунд, потому что батареи были старыми, а конденсаторы протекали.