Николай Стэф – Спящие боги (страница 6)

— Живая... — прошептал Коготь. Губы шевелились, но голоса Клин не слышал — только видел движение. — Батарейка живая!

Он шагнул вперёд. Металлическая рука тряслась — не от страха, от возбуждения.

— Да она стоит больше, чем весь наш стадион за десять лет! — Теперь Коготь кричал, и ветер доносил обрывки его крика до Клина, который стоял в тридцати метрах, не в силах пошевелиться. — Тридцать ампул? Сто! Тысячу! На такой батарейке можно Северный Купол купить! Можно...

Он замолчал. Потому что робот пошевелился.

Легионер 7 повернул голову — медленно, с протяжным скрипом, как поворачивается башня древнего танка. Оптические сенсоры — оба, хотя один был разбит — уставились на Когтя. Красный свет стал ярче.

— Эй, железяка! — Коготь рассмеялся. Смех вышел хриплым, безумным — тем смехом, которым смеются люди, которые слишком долго смотрели на пустоту и наконец увидели в ней сокровище. — Ты теперь мой. Понял? Мой!

Он протянул руку — металлическую, блестящую — к роботу. Жест собственника. Жест человека, который никогда не слышал поговорки про то, чем заканчиваются игры с огнём.

Клин хотел крикнуть: «Беги!» Хотел заорать так громко, чтобы Коготь услышал, чтобы земля содрогнулась, чтобы мёртвые встали из могил.

Но не мог.

Потому что в этот момент Легионер 7 пристально посмотрел на Когтя.

Глава 4

Робот смотрел на Когтя и не двигался.

Это было хуже, чем если бы он сразу атаковал. Гораздо хуже. Потому что в неподвижности этой махины было что-то древнее и страшное — терпение самой смерти, которой некуда спешить, потому что она знает: ты никуда не денешься. Она подождёт. У неё в запасе целая вечность.

В процессорах Легионера 7 шёл мучительно медленный анализ входящих данных. Повреждённые системы выходили на рабочую мощность постепенно, словно старый механизм, который долго стоял без дела и забыл, как нужно двигаться. Каждый чип грелся, запускаясь после вековой спячки. Каждая шина данных наполнялась током, который нёс не только информацию, но и боль — ту самую, которую нельзя назвать болью, но можно назвать эхом смерти.

ОПТИЧЕСКОЕ РАСПОЗНАВАНИЕ

Объект классифицирован как биологический. Размеры: малые (приблизительно 1.8 метра в высоту, 80 кг массы). Количество конечностей: 4 (две верхних, две нижних). Расположение сенсорных органов: фронтальное.

Угроза: низкая. Оружие: не обнаружено. Защита: отсутствует.

Вероятность нанесения урона корпусу: менее 0.0001 %.

Низкая угроза. Почти нулевая. Но Протокол Омега не спрашивал, насколько велика угроза. Протокол Омега спрашивал только одно: свой или чужой?

Объект был чужим.

ТЕПЛОВОЕ СКАНИРОВАНИЕ

Источник тепла стабилен. Температура ядра: 36.8 градусов Цельсия. Периферийная температура: 34.2 градуса.

Пульс: учащён — приблизительно 140 ударов в минуту. Давление: повышено.

Признаки стресса зафиксированы: повышенное потоотделение, расширение зрачков, напряжение мимических мышц.

Вердикт: объект осознаёт угрозу.

Он осознавал. Это было хорошо — для алгоритмов, которые любили предсказуемость. Осознающий угрозу объект либо атакует, либо убегает. Либо замирает. Этот объект замер. Нестандартное поведение.

АКУСТИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ

*Звуковой фон: ветер (скорость 12 м/с, направление северо-западное), собственное шипение гидравлики (частота 2200 Гц), прерывистое дыхание объекта.*

Дыхание: неравномерное, с хрипами. Частота: 24 вдоха в минуту. Признаки патологии лёгочной системы.

Вокальный анализ: объект издаёт нечленораздельные звуки. Вероятность коммуникации: низкая.

Объект что-то говорил. Легионер 7 не разбирал слов — словарная база была повреждена, акустические фильтры забиты пылью. Но тон был понятен. Страх. Жадность. Надежда. Те самые человеческие эмоции, которые военные машины не умели интерпретировать, но умели использовать. Когда-то умели. Сейчас — не умели ничего, кроме одного.

ТАКТИЧЕСКИЙ МОДУЛЬ

Приоритетная задача: выполнение Протокола Омега.

Цель не соответствует шаблонам дружественных единиц. База данных: 0 совпадений из 1 247 883 возможных.

Классификация: неопознанный.

Рекомендация: зачистка.

Способ: ближний бой (лазерный резак повреждён). Альтернатива: физическое уничтожение.

Данные обрабатывались с задержками. Некоторые блоки памяти были повреждены коррозией — те самые, где хранились коды доступа, визуальные шаблоны, голосовые идентификаторы. Другие — отключены для экономии энергии, потому что реактор пока выдавал только три процента мощности, и даже эти три процента уходили на то, чтобы просто не умереть.

Алгоритмы сверялись с архивами. Медленно. Муторно. Сто семьдесят четыре года простоя сделали своё дело — информация расслаивалась, как старая книга, страницы которой слиплись от времени.

Дружественные коды доступа: не найдены.

Дружественные визуальные шаблоны: не найдены.

Дружественные голосовые идентификаторы: не найдены.

Никого. За сто семьдесят четыре года мир изменился. Люди, которых Легионер 7 должен был защищать, исчезли. А может, просто перестали быть теми, кого он помнил. Система пыталась делать попытки анализа — раз за разом, упрямо, как старый пёс, который всё ещё ищет хозяина, хотя хозяин умер давно.

Попытка 1: анализ несоответствий. Ошибка.

Попытка 2: поиск частичных совпадений. Ошибка.

Попытка 3: пересмотр критериев классификации. Ошибка.

Решение: отключить сомнения. Приоритет — выполнение приказа.

Робот отбросил все сомнения. Потому что сомнения — это роскошь, которую военная машина не может себе позволить. Сомнения убивают. Сомнения — это глюк в системе, баг, который нужно исправлять.

И Легионер 7 исправил его самым простым способом.

Он перестал думать. И начал действовать.

Песок сыпался с плеч Легионера 7, струясь, как вода, по трещинам в броне.

Тысячи мелких частиц, которые накапливались веками, теперь срывались вниз при каждом движении, образуя серые водопады. Они падали на землю, поднимали маленькие облачка пыли и застывали, смешиваясь с той самой стеклянной крошкой, которой была устлана вся пустыня.

Клин смотрел на это уже с расстояния в пятьдесят метров и не мог пошевелиться. Его ноги в этот момент словно приросли к земле. Его сердце колотилось где-то в горле. Его лёгкие — эти вечные предатели — отказывались дышать, потому что воздух вокруг стал слишком тяжёлым, слишком плотным, слишком смертельным.

Робот сделал первый шаг через дюну.

Земля дрогнула под его двадцатитонной массой — дюна содрогнулась, осыпаясь мелкими оползнями. Клин почувствовал вибрацию подошвами ботинок. Она прошла через ступни, через кости, через позвоночник, ударила в затылок, и там застряла, превратившись в тупую, ноющую боль.

Двадцать тонн, — подумал Клин. — Двадцать тонн металла, окислов и злости. И он идёт. Идёт прямо на нас.

Каждый шаг сопровождался скрежетом проржавевших суставов — звук был похож на то, как если бы кто-то медленно открывал дверь в склеп, которая не открывалась сотню лет. Скрежет переходил в визг, визг — в хрип, хрип — снова в скрежет. И над всем этим — шипение гидравлики, выпускающей застоявшуюся жидкость. Жидкость была чёрной, густой, похожей на дёготь. Она не много капала с коленных суставов, оставляя на песке тёмные пятна, похожие на следы крови.

Техническая жидкость, — подумал Клин. — Просто техническая жидкость. Не кровь. У него нет крови.

Но пятна выглядели как кровь. И от этого становилось ещё страшнее.

Коготь, до этого момента всё ещё мечтавший о наживе, наконец осознал опасность.

Это произошло не сразу. Сначала его мозг — затуманенный жадностью, адреналином и той особой формой безумия, которая рождается в пустыне, когда слишком долго смотришь на пустоту — отказывался верить тому, что видят глаза.

Не может быть, — думал Коготь. — Это просто железяка. Старая, ржавая железяка. Она не может двигаться. Не может идти. Не может...

Потом робот сделал второй шаг. И третий. И земля под ногами Когтя задрожала так сильно, что он едва устоял на ногах.

Он отступил на шаг.

— Эй, — сказал Коготь. Голос сел, превратился в хрип. — Эй, послушай...